Перевод: Энди

— Убью, убью, убью, убью, убью, убью, убью.

В непроглядной тьме сгущалась, будто выкипая на огне, лишь чистейшая ненависть. Лишь жажда убийства.

— Убью, убью, убью, убью, убью, убью, убью.

Сколько бы раз он это ни шептал, сколько бы раз ни выплёвывал эти слова, сколько бы ни выжимал их из себя — спираль ненависти не иссякала.

Никого, ни одного человека он ещё не ненавидел так сильно.

С тех пор как он попал в этот мир, он не раз проклинал так называемую бесформенную «судьбу». Не раз он ненавидел этот жестокий мир, который сбрасывал его на самое дно, швырял ему в лицо безжалостную реальность, сколько бы он ни пытался карабкаться наверх, и заставлял платить жизнью за каждый ошибочный выбор. Таких моментов было не счесть.

Но отдельную личность он не ненавидел так сильно ещё ни разу в жизни.

— Петельгейзе… Романе-Конти… тва-арь…

Стоило произнести это имя, стоило вспомнить этот облик на обратной стороне век, стоило перепонкам вновь отозваться эхом его визгливого голоса, стоило мозгу осознать само его существование, как бушующая внутри ярость извергалась огнём.

Кем вообще был этот мужчина, этот безумец?

Его происхождение — тайна за семью печатями. Всё, что знал Субару: перед ним сумасшедший, утративший всякую связь с нормальностью; дефектный человек, с которым невозможно найти общий язык; подлец, который, следуя своим извращённым ценностям, ни во что не ставит мучения других; и демон, который безжалостно ранил Рем, бросившуюся спасать Субару, надругавшись над её жизнью и душой. Всё это кричало о том, что этому мужчине нельзя позволить жить.

Поэтому он убьёт. Он обязан убить. Своими руками, не доверяя это никому другому. Петельгейзе должен быть убит рукой Субару.

Иначе как он сможет искупить смерть Рем?

— Убью, убью, я обязательно… я сам, убью!..

Подтвердив свою жажду убийства вслух, Субару забился всем телом, звякая кандалами.

Он изо всех сил дёргал руками и ногами, снова и снова пытаясь вырваться из оков. Кандалы изначально были затянуты так туго, что впивались в плоть. От бесконечных яростных рывков тело Субару не выдержало первым: кожа на руках лопнула, мясо под ней разорвалось, струилась кровь.

Жгучая боль пронзала раны, заставляя мозг кипеть. Но каждый раз, когда боль била по нервам, он вспоминал о муках, через которые прошла Рем, и стискивал зубы.

Пусть оторвутся руки — плевать. Лишь бы вырваться из оков. Даже если у него останется всего один палец или одни зубы, он перегрызёт Петельгейзе глотку.

Субару отчаянно извивался, роняя с уголка губ кровь вперемешку с криками боли, и продолжал буйствовать, ища выход своей ненависти, ища, на кого обрушить свою жажду убийства.

— ...

С тех пор как Петельгейзе покинул пещеру, оставив Субару одного, прошло уже более четырёх часов.

Источники света, установленные в нишах стен пещеры — лагмитовая руда, — потеряли свою яркость и теперь лишь слабо мерцали, едва обозначая своё присутствие.

Камни, светящиеся от физического воздействия, утратили свою силу, и пещеру заполнил бесконечный бледно-синий полумрак.

Субару, отчаянно пытавшийся сорвать наручники и кандалы, находился во тьме, где не мог толком разглядеть даже собственных рук. В каком-то смысле, именно благодаря тому, что он не видел воочию того месива, в которое превратились его запястья, он мог продолжать попытки, не заботясь о самосохранении.

— Петель… гейзе!..

Скрежеща зубами, Субару выплюнул имя ненавистного врага, поддерживая свою волю на пике.

Тьма, в которой ничего не видно. Мир, где нет ничьего присутствия, кроме него самого. Хриплое дыхание, стук сердца, лязг цепей, звук капающей крови — в месте, лишённом внешних изменений, одиночество стремительно подтачивает человеческий рассудок.

Вдруг он представил: а что, если разом исчезнут вообще все звуки?

— А-а!.. Убью, убью, я убью тебя!

Не выдержав этой мысли, Субару, пуская пену изо рта, разразился проклятиями.

В мире, отрезанном от всего внешнего, одиночество легко может разрушить, сгноить и прикончить человеческую психику.

Чтобы отогнать страх быть брошенным в мире, где ничего не начнётся, пока ты сам не пошевелишься, Субару кричал, пытаясь отвернуться от этой истины.

Пока он выкрикивает ненависть, он может оставаться в здравом уме.

Пока он, словно безумец, продолжает цепляться за жажду убийства, он не сойдёт с ума по-настоящему.

Чтобы не лишиться рассудка, Субару была необходима ненависть.

△▼△▼△▼△

Субару не знал, сколько часов прошло с тех пор.

— Х-ха… х-ха… к-ха… с…

Его сознание опустошённо дрейфовало на грани яви и забытья.

Усталость, истощение, изнеможение медленно, но верно выжимали соки из тела и духа Субару.

Горло, непрерывно изрыгавшее всю возможную ненависть, давно охрипло, и теперь неиссякаемые проклятия уже не складывались в человеческую речь, выходя наружу лишь сиплым дыханием.

Тело, без устали сражавшееся с оковами, перешагнуло все пределы и перестало повиноваться приказам мозга. Мясо на запястьях было разодрано до костей. На лодыжках тёмно-красная плоть обнажилась почти до самых щиколоток, и каждое трение о камень отзывалось судорогой боли.

— Убью, убью, убью, убью, убью.

И всё же из глубин его души продолжала бить ключом лишь жажда смерти.

Сейчас, когда ни тело, ни голова уже не слушались, только это чувство поддерживало Субару.

С тех пор как его бросили одного в этом мире одиночества, прошел, наверное, целый день. Плоть и дух достигли предела, но Субару не позволял своему сознанию отключиться.

Если сейчас эта тонкая нить оборвётся, он уже не проснётся. А если он забудет эту ненависть, то больше не сможет осознавать реальность.

Только ненависть, только желание убивать доказывали, что Субару всё ещё в своём уме.

Если он забудет это, ему останется лишь запереться в собственном сломленном мирке и опуститься до состояния «Лени», безумно смеясь и рыдая.

Лень, лень, лень, лень, лень, лень, лень, лень, лень.

Эти слова снова и снова гремели в голове, отражаясь от стенок черепа.

Отвратительный смех Петельгейзе, его безумные жесты, поступки самого этого безумца — всё было привязано к этому слову.

Если он поддастся слабости и утонет в лени, то явит то самое уродство, о котором говорил тот мужчина. Только этого он принять не мог. Абсолютно.

«Лень» Петельгейзе. Культ Ведьмы. Архиепископ Греха. Пальцы. Правая рука. Левая рука. «Незримая Длань». Указательный палец. Безымянный. Мизинец. Усердие. Лень. Лень. Лень.

В памяти всплывали характерные слова из безумного бреда, который выкрикивал Петельгейзе.

В омертвевшем мозгу Субару перебирал эти слова, пытаясь понять, есть ли в них смысл, и выкапывал любые воспоминания, связанные с Петельгейзе, лишь бы хоть немного, хоть чуть-чуть удержать угасающее сознание.

Нужно вспомнить лицо того мужчины. Ярче, чётче, яснее, будто осветив его прожектором. Голос, фигуру, тень, походку, манеру говорить, образ мыслей, прикосновения… Он должен извлечь всё это из памяти так детально, словно вспоминает горячо любимого человека, выжечь это в своей душе вместе с ненавистью и сжигать как топливо для своего пробуждения.

Сил снять оковы больше не было, горло, чтобы звать на помощь, было разодрано; он вкладывал все остатки воли лишь в то, чтобы хоть ненадолго отсрочить бесполезную потерю сознания.

Со стороны разум Субару уже шагнул в измерение безумия.

Он один не замечал, что в удержании сознания, в кипящей ненависти нет никакого смысла. А в мире, где существует только он один, то, чего не замечает он сам, равносильно вопросу, на который вечно не будет ответа.

Что наступит раньше: износится дух и исчезнет разум?

Или тело не выдержит бодрствования и окончательно откажет?

Вопрос лишь в том, какой из предначертанных финалов он выберет.

Обычно в цеплянии за сознание не осталось бы никакого иного смысла.

Но смысл в этом бессмысленном и тщетном сопротивлении появился не из-за упрямства Субару, а…

— ?..

Внезапно в чернильной темноте Субару ощутил чьё-то присутствие и затаил дыхание.

С трудом подняв голову, которой было лень даже пошевелить, Субару всмотрелся в сторону, откуда почувствовал присутствие. Но густая тьма пещеры не отступала, сколько ни вглядывайся. Поблизости не было ни куска лагмита, и, не имея возможности разогнать мрак, Субару оставалось лишь сжаться и замереть, реагируя на нежданного гостя.

Он не мог понять, дружелюбно это присутствие или враждебно.

Если бы это был кто-то, пришедший спасти его из добрых побуждений, он бы подал голос. Если же кто-то появился беззвучно, это было слишком подозрительно.

Задержав дыхание, сознательно замедлив даже биение сердца, Субару стёр своё присутствие.

Но нечто возникшее медленно, по-настоящему медленно, дюйм за дюймом, со скоростью ползущего червя, но уверенно подбиралось к Субару.

В полной темноте, к Субару, который старался быть незаметным, это нечто приближалось так, словно знало, где он находится.

Чувство опасности, тревога, ужас перед этим существом пронзили его.

Но тут же в мозгу Субару мелькнуло совсем другое, прямо противоположное ощущение.

Откуда вообще взялось это присутствие?

У Субару не было опыта тренировок по обнаружению кого-либо. Поэтому сейчас он чувствовал чьё-то присутствие в темноте исключительно благодаря биологическим звукам, издаваемым кем-то, кого раньше здесь не было.

И эти звуки раздавались очень близко, отнюдь не со стороны далёкого входа. Более того, движение началось не оттуда.

Этот звук внезапно возник где-то в центре пещеры.

Додумавшись до этого, Субару задрожал губами от невероятной догадки и позвал:

— Ре… Рем?..

Он назвал имя девушки, вероятность появления которой — судя по звукам и ощущениям — была наиболее высока.

Рассудок твердил Субару: «Этого не может быть».

Когда в пещере ещё был свет, Субару видел состояние Рем — это было зрелище, на которое невозможно смотреть без содрогания.

Ей вывернули и переломали конечности, оторвали всё, что могли, её тело многократно пронзали клинками.

В таком состоянии, без всякого лечения, брошенная на холодном полу, безжалостно вытягивающем тепло, она провела десятки часов.

Она не могла выжить. Она должна была быть мертва.

Но если так, какие ещё есть варианты? Кто это, ползущий к Субару оттуда, где лежала Рем?

— Рем, Рем?..

— ...

На его молящий зов ответом была лишь тишина.

Но, кажется, убедившись благодаря голосу Субару в местоположении цели, присутствие чуть-чуть изменило скорость своего ползкновения. Едва уловимо.

Медленно, очень медленно, звук чего-то, волочащегося по холодной земле.

Встать и пойти она не могла. Если это она, то она изо всех сил работала двумя оставшимися конечностями, ползком, как гусеница, направляясь к нему.

Приподнявшись, натянув наручники и кандалы и звякнув цепями, Субару попытался двинуться навстречу. Но крепления в стене были надёжны, и, выдержав более десяти часов попыток, они не собирались внезапно поддаваться.

От нетерпения и собственной беспомощности грудь наполнилась жаром, и Субару, готовый разрыдаться, продолжал ждать, когда подползающее присутствие доберется до него.

И вот…

— Ре…

Наконец, ползущее нечто коснулось тела Субару.

Он принял его, собираясь закричать от радости, но горло Субару смёрзлось.

Потому что ощущение было слишком лёгким, слишком холодным, не похожим на прикосновение живого человека.

— Ре… Рем?..

У ног Субару, стоявшего на коленях, ничком лежало тело Рем. Её мелко дрожащее тело уже потеряло тепло крови и стало холодным, как лёд.

Волоча это тело, которому давно полагалось умереть, Рем всё же льнула к Субару. Ощущения от левой руки не было. Только правая рука скользнула по ноге Субару, по бедру, поднялась к груди, накрывая его, словно в объятии спереди.

Молча принимая объятия мертвеца, Субару не понимал, что происходит.

Он не сомневался, что перед ним, обнимающая его, — это Рем. Но её тело, которого он касался, было явно мёртвым; в нём осталась лишь какая-то сюрреалистичность, будто она двигалась на одних лишь тлеющих угольках угасающей жизни.

Сколько продлилось это объятие?

Внезапно эта холодная близость была прервана самой Рем.

Сила покинула её тело, обнимавшее Субару одной рукой, и она безвольно сползла ему на колени. Субару в панике потянулся, чтобы поддержать её, но его руки так и не успели подхватить её. Потому что…

— Угх?!

Протянутые руки были схвачены Рем и прижаты к земле.

Субару, которого повалили вперёд, ошалел от этого резкого движения и невероятной для неё силы, а следующее действие девушки повергло его в ещё больший шок.

На обе руки Субару, прижатые к земле, сверху пролилась масса жидкости.

Вязкая, холодная вода с запахом ржавчины — Субару понял, что это выблеванная Рем кровь, только когда брызги попали ему в рот, и он ощутил вкус.

Отвращение от того, что его окатили чужой кровью, вызвало у Субару мурашки, но череда последовавших событий мгновенно стёрла этот негатив.

— …ма.

Шёпот едва поколебал воздух, вступил в резонанс с маной и произвёл эффект.

— А-а-гх!..

Боль — острая, словно запястья резали ножом, пронзила Субару.

Боль такой силы, что он невольно откинул голову назад, началась в запястьях и распространилась до предплечий и плеч.

Он не понимал, что происходит. Его обрызгали кровью, внезапная боль, страх, что он потеряет руки… Но сразу после того, как пробежала эта мысль…

Со звоном, не выдержав давления изнутри, кандалы лопнули и разлетелись.

Лёгкий звук ломающегося металла и падающих осколков эхом отразился от пола пещеры.

Субару тяжело выдохнул от резко отступившей боли, ощутил свободу, разлившуюся по рукам, и жгучую боль, похожую на ожог, покрывающую кожу.

И понял.

— Рем, ты…

Рем заморозила выплюнутую кровь магией и давлением льда разорвала кандалы.

Разумеется, руки Субару, принявшие на себя удар магии, тоже пострадали. Но всё же запястья вращались, пальцы двигались, подчиняясь воле Субару. Если игнорировать боль, силой воли он мог двигать ими как обычно.

Иными словами, замысел Рем удался.

Субару хотел было похвалить её, но тут ощутил, как приподнявшееся было лёгкое тело навалилось на него. Лёгкое, слишком лёгкое. Кровь покинула её тело, и теперь угасали последние, самые последние искры сознания.

— Рем… Постой, Рем. Подожди… Меня…

Хотел ли он сказать «не оставляй меня»?

Или хотел спросить «ты меня ненавидишь»?

Каким бы ни был истинный смысл, Субару был в отчаянии от собственного эгоизма.

От того ничтожества, которое даже сейчас пыталось защитить себя, слабого.

Рем в буквальном смысле победила смерть, чтобы спасти Субару.

А сделав это напоследок, огонёк её жизни теперь собирался погаснуть по-настоящему.

— Н…

— Рем?

Губы Рем, холодные губы мертвеца, впервые попытались сплести слова.

Девушка, которая жалела сил даже на единое слово, которая ползла по земле с неподвижным телом, которая с затуманенным сознанием концентрировала ману и выполнила свою цель, — она напоследок пыталась что-то оставить.

Это было…

— Жи… ви…

— !..

— Лю… блю…

Она умерла.

Только что Рем умерла.

В руках Субару лёгкое тело стало тяжёлым. Но даже став тяжёлым, это всё ещё лёгкое тело, тело, которое окончательно покинула душа, навалилось на Субару всем своим весом.

Напоследок, прерывисто, она сказала Субару: «Живи».

Крик скорби длинным эхом прокатился по тёмной пещере.

△▼△▼△▼△

Освободиться от ножных кандалов Субару смог только спустя несколько часов.

Сняв ручные оковы, Субару продолжал шарить руками в пределах досягаемости цепей на ногах и сумел схватить один из кинжалов-крестов, выпавший из руки человека в чёрном, погибшего в схватке с Рем.

Лезвие было сломано, как оружие он был бесполезен, но, возможно, это было к лучшему. Если бы клинок был цел, Субару мог бы в безумстве отрубить себе стопы.

— Лёгкая же ты.

Он покрутил лодыжками, на которых почти не осталось мяса и виднелись кости, проверяя их работу сквозь боль. Если игнорировать пронзающую острую боль, от которой темнело в глазах при каждом шаге, ходить, кажется, было можно.

Поднявшийся Субару держал на руках бездыханное тело Рем.

В его освобождённых руках тело девушки, лишившееся двух конечностей, казалось слишком маленьким и лёгким. От того, как полностью он мог укрыть её в своих объятиях, от этой её миниатюрности, от осознания, что он был спасён этим крошечным созданием, он чувствовал себя ужасно жалким и одновременно бесконечно виноватым.

Крест с обломанным лезвием. Этим тупым основанием он осторожно, методично бил по стыкам замка ножных кандалов. В состязании, что сломается раньше — крест или замок, — с небольшим перевесом победил крест.

Он изо всех сил швырнул снятые оковы в стену, от удара лагмитовая руда вспыхнула, озарив пещеру бледно-синим сиянием.

Холодный свет выхватил из тьмы очертания пещеры. Даже такой слабый свет после десятков часов тьмы ослепительно резанул по глазам Субару.

Почувствовав, как от боли на глаза наворачиваются слёзы, Субару странно удивился тому, что в его организме ещё осталась влага для слёз.

Ему казалось, он уже вырыдал всё, до хрипоты, до полного иссушения.

— Идём, Рем.

Пока светился потревоженный лагмит, Субару двинулся к выходу.

Шаг, ещё шаг — боль простреливала ноги. Боль поднималась выше, передавалась в плечи, заражая мукой и руки, держащие Рем.

Всё тело болело. Не было места, откуда бы не сочилась кровь.

Но то место, которое должно было болеть сильнее всего, уже ничего не чувствовало.

Медленно, со скоростью черепахи, Субару и Рем продвигались по холодному полу пещеры. Босые подошвы ощущали ледяной камень, но тело Рем в его руках было намного холоднее. Холод земли по сравнению с этим был сущим пустяком.

Пройдя длинный узкий коридор, они добрались до входа, заваленного скалой.

Встав перед ним, Субару растерялся. Камень, закрывавший проход, был ростом с Субару, а в ширину — как три Субару. По весу он наверняка превосходил десятерых таких, как он.

Сдвинуть его было невозможно. Он задумался, как вообще сюда попал, но воспоминания о времени, когда он укрылся от реальности, были туманными и размытыми; инструкции, как убрать камень, в мозгу не обнаружилось.

— Тут ведь был только… один путь…

Может, есть другой выход? Но по дороге сюда он не заметил никаких ответвлений. Возможно, как и этот камень, здесь есть искусно замаскированный проход, но сколько времени и удачи потребуется, чтобы его найти?

Ни озарений, ни удачи Субару ожидать не приходилось — они обходили его стороной.

— После всего этого… да ладно… прошу, скажите, что это ложь…

Обессилев, Субару слабым голосом пожаловался на безжалостность, стоящую перед ним. Он привалился к камню, ища опору, — и в этот момент.

Скала, которая должна была обладать достаточной массой, чтобы удержать тело Субару, внезапно исчезла.

Субару, который должен был навалиться на камень, потерял равновесие, но каким-то чудом успел выставить ногу и устоять, в то время как мир вокруг окрасился в выжигающий багрянец заката.

— !..

Оранжевый солнечный свет сиял так ярко, что у Субару вырвался стон боли.

Далеко за лесом, за холмами, садящееся солнце заполнило горизонт, окрашивая мир в цвет пламени в своём прощальном приветствии завершающегося дня.

Субару, долгое время пробывший во тьме, присел на корточки, пережидая, пока глаза привыкнут к свету. Спустя некоторое время он встал, поморгал и, убедившись, что свет больше не слепит, огляделся.

Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись деревья — пейзаж, разумеется, был незнаком.

Вглядываясь во все четыре стороны, он не заметил даже намёка на лесные тропы или дороги, следов человеческой деятельности. Учитывая натуру тех, кто прятался в пещере, это было естественно — место заключения, полностью изолированное от людских поселений.

— Но я буду идти…

Он не знал, где находится его цель, не знал направления.

Но всё же, словно подталкиваемый лёгким грузом в своих руках, Субару побрёл через лес. Ступая по листве, перешагивая корни, идя по земле, Субару шёл сквозь сгущающиеся сумерки.

То, что он находится в владениях Мейзерсов, неподалеку от особняка Розвааля, было несомненно.

Когда его сознание балансировало на грани, Рем везла его к особняку. Он раскопал в памяти воспоминания о том, как качался в драконьей повозке, покоясь у неё на коленях.

Потом случилась беда — повозка перевернулась, это было дело рук тех, кто звал себя «Культом Ведьмы»; они схватили Субару, а Рем, чтобы спасти его, сожгла свою жизнь дотла, и теперь Субару здесь.

Он пытался упорядочить ситуацию, но из осколков воспоминаний собралась и ненависть, опаляющая внутренности Субару бездонным пламенем.

Думая о Рем, сердце сжималось от боли благодарности и вины.

Вспоминая Петельгейзе, тело скрипело от переполняющей ненависти и злобы.

Гнев, печаль, ненависть, привязанность — всё это поддерживало Субару, заставляло его двигаться.

Путь был неясен, проводника не было.

Но ноги Субару не останавливались, а сознание продолжало сопротивляться небытию.

И, возможно, это было чудо, ниспосланное ему.

Без всяких указателей, без чьей-либо помощи, просто отказавшись останавливаться и продолжая идти, он набрел на то, что искал, на место, куда хотел попасть.

Чудом называют удивительное явление, выходящее за рамки человеческих возможностей.

Значит то, что Субару, ни к кому не прибегая, прошёл кратчайшим путём и достиг цели, было несомненным чудом.

Впервые с тех пор, как он попал в этот мир, мир даровал Субару чудо.

Если бог, управляющий судьбой, существует, то он впервые улыбнулся Субару.

Но эта улыбка, это чудо…

— Ха…

Пролилось на него лишь этот единственный раз.

△▼△▼△▼△

Точно такой же ад, какой он когда-то видел, снова растоптал эту деревню.

Сгоревшие дома, окровавленные жители. Трупы, чьи жизни были отняты, несмотря на тщетное сопротивление, были небрежно свалены в кучу в центре деревни, образуя гору тел.

Изрубленные, пронзённые, сожжённые магией, раздавленные — надеяться на выживших не приходилось.

Если и было отличие от прошлого раза, то лишь в том, что степень увечья трупов стала ещё ужаснее, и…

— Петра. Милд. Лука. Мейна. Каин, Даин…

Изувеченные тела детей тоже были включены в эту чудовищную инсталляцию.

Всё ещё сжимая Рем, Субару почувствовал, как слабеют колени.

Он рухнул на землю, крепко-крепко прижал к себе холодное тело в своих руках и зарыдал.

Что же он наделал?

Почему, зная, что это произойдёт, он допустил это?

Пока он шёл через лес и не увидел чёрный дым, поднимающийся со стороны деревни, Субару полностью стёр это зрелище, этот адский пейзаж, разбивший его сердце, из своей памяти.

Нет, он просто отвёл взгляд. Прикрываясь скорбью о смерти Рем, оправдываясь нескончаемой ненавистью к Петельгейзе.

Чтобы сбежать от случившегося, Субару снова выбрал жалость к самому себе.

Результат — прямо перед его глазами.

Дети мертвы, потому что Рем, которая в прошлый раз защитила их, не смогла добраться до деревни. Вместо этого выжил Субару, а ценой этому стали жизни детей, отнятые в конце мучительной агонии.

Мерзкая реальность разъедала сердце Субару.

Теперь он понял. Понял всё.

Петельгейзе.

Он убил жителей деревни, убил детей, убил Рем.

Не один, а уже два раза эта тварь совершила непростительное.

Курс определён. Он понял, что должен сделать.

Петельгейзе должен умереть. Убить, умертвить, прикончить, сжечь до последней клетки, стереть само его существование.

Иначе смерти не будут отомщены.

Мысли окрасились в один цвет — цвет ненависти.

Поле зрения стало багровым, он почувствовал, как остатки крови прилили к голове и хлынули из носа.

Грубо вытерев капающую кровь, он поправил Рем, чтобы не испачкать её, и встал. Колени дрожали, лодыжки ходили ходуном, само то, что он стоял и мог идти, было удивительно.

— Убью, убью, убью, убью, убью тебя…

Но если он может идти, если может двигаться, он перегрызёт ему глотку.

Таща за собой сознание, зацементированное жаждой убийства, Субару направился к особняку. Ад в деревне он увидел. Теперь особняк. Что ждало его в особняке? Память о том, что случилось непосредственно перед смертью, перед перезапуском, была рваной и неясной.

Он помнил, что добрался до особняка, увидел нечто решающее, и его сердце разбилось вдребезги. Он отчаянно напряг перегоревшие нервы, пытаясь вспомнить, что это было. Вспомнил.

Он нашёл мёртвую Рем.

Но этот опыт он уже пережил в этот раз. Рем умерла, и удар, нанесённый её смертью и её самопожертвованием, был неизмерим.

— К-ха.

Естественным образом вырвался смешок.

Действительно, воистину, ничего ведь не изменилось.

Нарушился только порядок. Произошедшие события не изменились ни на йоту. Было ли когда-нибудь время, потраченное на перерождение столь бездарно?

Каким бы ни был поворот событий, проходя через смерть, Субару всегда что-то приобретал.

Но какая ценность в нём нынешнем, со сломленной психикой, не сумевшем спасти ровным счётом ничего и вновь встретившемся с адом?

В какой-то момент он начал забывать, на кого именно направлена его жажда убийства.

Петельгейзе — только это имя поддерживало Субару. Этого должно быть достаточно. Убить он хочет именно его. Если убьёт его, убьёт, убьём…

А после того как убьёт его… — тоже пусть сдохнет.

В мыслях появились помехи, сознание Субару начало мигать.

Вновь балансируя на грани безумия и здравого смысла, Субару с налитыми кровью глазами смотрел вперёд.

Что бы ни случилось, сейчас главное — добраться до особняка. Как и всегда, он выбрал отложить осмысление ситуации на потом.

И вот…

— !..

В тот момент, когда он поднялся на вершину холма, Субару увидел, как рушится поместье Розвааля.

△▼△▼△▼△

Крыша обвалилась, терраса осыпалась.

Оконные стёкла разбились все разом, разбрасывая сверкающие осколки, а потрескавшиеся белые стены разрушались, словно их разрывали на части.

Субару, добравшийся до ворот, ошеломлённо смотрел на это подавляющее разрушение.

Будто при сносе здания взрывом, особняк в мгновение ока потерял свои очертания.

Знакомое здание утратило форму, разбросало свои обломки по тщательно ухоженному саду, теряя все признаки того, что здесь когда-то стоял дом.

Он порылся в памяти, ища опыт встречи с таким зрелищем. Но такого воспоминания не было. Или, может быть, шок был слишком силён, и он не помнил момент смерти?

— Ч-что…

На губах застыло замешательство, а в голове всплыла усмешка тощего мужчины.

Если резня в деревне — дело рук того человека, то он наверняка направил своё безумие и на особняк.

Возможно, его методы привели к этому обрушению. Но даже если так…

— Что, чёрт возьми, надо было сделать, чтобы такое…

Схватившись за голову от зрелища, выходящего за рамки понимания, Субару, выдыхая белые облачка пара, растерянно блуждал взглядом.

В поисках утешения он сильнее прижал к себе ношу в руках, но ладони ощутили лишь пронзительный холод, вдохнувший в сердце печаль.

И с опозданием Субару заметил.

Что его тяжелое дыхание превращается в белый пар.

Опомнившись, он ощутил, как всё его тело охватывает колющая боль.

Выдыхаемый воздух был белым и, едва коснувшись атмосферы, превращался в ледяную пыль. Вдыхаемый кислород был ледяным, замораживая лёгкие и мучая Субару изнутри.

Он не понимал, что происходит.

Всё тепло тела было украдено, стоять стало невозможно, и он рухнул.

Он упал на корточки, повалился вперёд, завалился на бок, всё ещё обнимая тело Рем, и больше не мог пошевелиться.

Это был уже не тот уровень, когда «не хватает крови» или «кончились силы».

Субару знал это чувство, когда воля не доходит до конечностей, а сознание начинает отделяться от тела. Он уже не раз испытывал это ни с чем не сравнимое чувство одиночества и бессилия.

Приближался конец. Чтобы хоть немного сопротивляться ему, Субару в неподвижном теле искал место, которое ещё подчиняется воле, посылая сигналы от мозга. Но послушались лишь глаза в глазницах, едва пошевелившиеся, чтобы посмотреть вверх на разрушенный особняк.

— А…

И в этом, теперь уже окончательно застывшем поле зрения, Субару увидел.

На руинах того, что было особняком, стоял Зверь.

Зверь с серой шерстью, покрывающей всё тело, и сияющими золотыми глазами.

Он стоял на четырёх лапах, помахивая длинным-длинным хвостом, выглядел величественно и был слишком мистическим.

И, что самое главное, этот зверь обладал колоссальным телом, сопоставимым по размеру с самим особняком.

Глядя на его фигуру издалека, Субару осознал причину обрушения дома.

Этот зверь внезапно появился изнутри особняка. Если такая махина возникнет внутри, здание, разумеется, не выдержит давления.

Отряхнувшись, гигантский зверь, похожий на представителя кошачьих с серой шерстью, окинул взглядом окрестности.

Из его пасти с острыми клыками вырывалось дыхание, похожее на белую вьюгу, перекрашивая мир в чистый белый ад, замораживающий всё живое.

В глазах, вопрошавших «что это?», наконец потемнело и побелело, и Субару заметил, что его горло уже перехвачено.

Холод, который он так остро чувствовал, исчез; напротив, он ощутил даже тепло.

Соблазн доверить этому теплу всё замелькал перед ним, и Субару забыл и сжигающую ненависть, и разрывающую душу скорбь, и всё остальное.

Забывая, забывая, сознание уплывало в далёкое небытие, по ту сторону леденящего тепла.

— Усни… рядом с моей дочерью.

Перед тем как провалиться в сон, ему показалось, что он слышал чей-то голос.

Нацуки Субару, словно погружаясь, растворялся в блаженстве, где всё, абсолютно всё, становилось неважным.

Растворялся, растворялся, растворялся и — исчез.