Перевод: Энди

Прошло уже несколько часов с тех пор, как Субару, прикованный к стене, был брошен здесь после того, как его односторонняя «беседа» с Петельгейзе прервалась.

Холодный пол вытягивал из тела последние остатки тепла, и конечности отказывались слушаться лежащего Субару. Его сознание мутилось — следствие потери сил и лихорадочного жара, охватившего его обескровленный организм.

Субару тяжело, со свистом дышал, изо рта тянулась слюна. Но здесь не было никого, кто мог бы позаботиться о нём, никого, кому было бы до него дело.

— Задействуйте все оставшиеся пальцы левой руки. Зачистку тракта проводите только правой рукой. Если почувствуете, что не справляетесь, придётся рассмотреть вариант с перекрытием дороги раньше намеченного срока-а!

В противоположность угасающему в углу пещеры Субару, Петельгейзе, стоящий в центре зала и громко хлопающий в ладоши, был переполнен энергией.

Хотя внешне он походил на скелет, на который натянули человеческую кожу, в его голосе, глазах, движениях — во всём бурлила жизнь.

Его поведение полностью соответствовало слову «Усердие», которое он неустанно повторял; было очевидно, что он ведёт себя так намеренно. Тот факт, что такой персонаж носит титул «Лень», выглядел до смешного нелепым, вот только смеяться в этом месте было некому.

Тени в чёрных одеяниях одна за другой появлялись перед Петельгейзе, сидящим в центре пещеры, сменяя друг друга. Никто из них не сотрясал воздух громкой речью: они нашёптывали доклады Петельгейзе, получали указания и вновь растворялись во тьме, словно призраки.

Неподвижным оставался лишь сам Петельгейзе. Невозможно было различить сменяющих друг друга посетителей, но если все они были разными людьми, то их число уже перевалило за два десятка.

Группа в чёрных робах, словно вырастающая из тени… Эти образы бередили сознание, словно пытаясь связаться с какими-то воспоминаниями.

— О-о, точно, вы же всё ещё зде-есь. Ну как, у вас появилось желание поговорить?!

Когда все чёрные тени исчезли и они снова остались наедине, Петельгейзе пришёл в движение. Он бесцеремонно подошёл к Субару и сверху вниз посмотрел на его покрасневшее от жара лицо.

— Вам тяжко? Вам больно? Вам грустно? Вы злитесь? Как ваш товарищ, я не прочь проявить сочувствие, но желаете ли вы э-это-ого?

— ...

— Ах, как холодно!

В ответ на приблизившееся лицо безумца Субару лишь молча отвернулся.

Увидев это, Петельгейзе радостно хлопнул себя по коленям, выгнул тело назад и склонил голову набок:

— Но ведь вы начали реагировать гораздо живее, да?! Ещё одно усилие, ещё немного колебаний — и я смогу вас по-оня-ять.

— ...

— Что же нужно сделать? Что нужно вам принести? Чтобы заставить ваше сердце трепетать, чтобы вознаградить вашу любовь — что я должен сделать?! Сказа-ать!..

Петельгейзе кричал, возбуждаясь от собственных слов и забыв о Субару, погружаясь в экстаз.

И как раз в тот момент, когда он, как и прежде, собирался уйти в свой собственный мир и начать извергать бредни, упиваясь наслаждением, его прервали.

— О как?

Перед обернувшимся Петельгейзе из земли, одна за другой, начали вытягиваться чёрные тени.

Чёрные одеяния, казалось, вырастали прямо из мрака — их было больше десятка. Они преклонили колени на месте и замерли в тишине, ожидая Петельгейзе.

При их появлении Петельгейзе, не меняя неестественного изгиба поясницы, шеи и взгляда, спросил: — В чём дело-о?

— ...

— Что, кольцо окружения левой руки? В одиночку? Как это чудесно! Уступая числом, будучи раненой, всё равно отчаянно цепляться… Насколько же бездарны и ленивы мои пальцы в сравнении с этим! Неужто дали уйти?

— ...

— Не убегает? Не пытается прорваться наружу за подмогой, а проникает внутрь? Вся израненная! Сюда, где наше число даже неизвестно! Ах, это, это, это-это-это-это — насколько же глубокое и усердное чувство любви-и-и!!

Петельгейзе захлопал в ладоши, его лицо и глаза сияли. Он вприпрыжку обернулся к Субару, наклонился, встретился с ним взглядом и улыбнулся, как ребёнок: — Возрадуйтесь же! Настолько сильно о вас думают! Усердный ставит на кон само своё существование! Ах, мозг, мозг... мозг, мой мозг трепеще-е-е-ет!

Брызгая слюной от возбуждения и пачкая ею лицо Субару, Петельгейзе выпрямился и принялся суетливо расхаживать между коленопреклонёнными тенями.

— Девушка приближается? Ах, так вы вернулись из-за этого? Это хорошо! Очень хорошо! Я непременно, непременно-непременно-непременно, хочу встретить её. Я должен лично поприветствовать её-ё!

— ...

— Да! Так и сделаем! Мобилизуйте все пальцы левой руки, проводите её до входа! Если падёт по пути — что ж, тому и быть. Если доберётся, не пав — я встречу её. Ах, ах, а-а-а-а-ах, как же это замечательно-о!!

Петельгейзе буквально взрывался от восторга. Его слова, их смысл, не доходили до сознания.

Но Субару извивался, открывая рот с застывшим выражением лихорадочного бреда. Губы, способные исторгнуть лишь стон, шевелились, движимые непонятным чувством, поднимающимся из глубины души.

Однако.

— ...

Рот не издал ни звука, словно его заткнули чем-то невидимым.

Это отличалось от чувства, когда горло перехватывает от страха или иных эмоций. Это было чёткое ощущение физического вмешательства, запечатавшего уста.

Субару расширил глаза от чувства удушья, будто невидимая ладонь зажала ему рот. Петельгейзе, взглянув на него, захихикал:

— Ну-ну, не стоит так торопиться… У нас ещё есть время.

Ке-хе-хе, ке-хе-хе — сухой смех Петельгейзе эхом отражался от стен пещеры.

От этого звука, от неприятной вибрации, бьющей по ушам, Субару не мог выдавить ни слова, даже когда удушье отступило. Он мог лишь тяжело дышать, не в силах ни глупо рассмеяться, ни заплакать, и неподвижно ждать, пока течёт время.

Перемены наступили меньше чем через час.

Чёрные фигуры в робах всё так же продолжали стоять на коленях, храня молчание. Петельгейзе безмолвно петлял между ними, и лишь его шаги да хриплое дыхание Субару сотрясали воздух в зале.

Первой голову подняла чёрная тень, стоявшая на коленях ближе всех к проходу, ведущему в зал.

Словно подхватив движение этой фигуры, фанатики один за другим начали поднимать головы. Их взгляды, как по команде, устремились в сторону входа в пещеру. Заметив их движение, Петельгейзе тоже посмотрел туда и… его рот растянулся в улыбке восторга, казалось, готовой порвать ему щёки.

— Кажется, пришли-и.

Этот шёпот, окрашенный радостью, был тут же заглушён раздавшимся грохотом.

Звук разрушения, словно что-то, обладающее колоссальной массой, раздробило камень с силой бомбы, яростно сотряс холодный воздух пещеры. Серия ударов передалась через твёрдый пол, достигнув даже лежащего Субару, и каждый присутствующий почувствовал: дверь выбили грубым «стуком».

Тень покачнулась и поднялась, сжимая в руке вынутый из-за пазухи крест.

Пещера была слишком тесной для того, чтобы в ней хаотично двигались полтора десятка человек. Хотя этот зал и был достаточно просторным — примерно с два школьных класса, — для беготни, прыжков и маневров места всё же не хватало. И для того, кто вторгся сюда, уступая числом, это условие было скорее выгодным.

Ведь оружием девушки был…

— Нашла.

Свистящий железный шар одним махом смёл набросившуюся чёрную тень, впечатал её в стену и превратил в кровавое пятно — это было видно даже издалека.

Шар на цепи, с лёгкостью унесший три жизни первым же ударом, был смертоносным орудием, вырывающим жизнь с корнем при прямом попадании. Уклонение было единственным вариантом спасения, но в тесной пещере даже это становилось сложной задачей.

Железный шар рухнул на пол, кроша скальную породу; усеянные шипами бока, покрытые кровью и кусками плоти, потащились по земле с тяжёлым звуком.

Девушка, шагнувшая вперёд, нашла лежащего на полу юношу. Её волосы, некогда голубые, теперь были окрашены в грязно-багровый цвет, но взгляд всё ещё не потерял своего света.

Её губы, с нежностью и дрожью, сделали маленький вдох:

— Слава богу, Субару…

Назвав его по имени, девушка, словно сбросив груз с плеч, расслабилась. Рем.

Её облик был ужасающ; на нём слишком явно отпечатались следы того ада, через который ей пришлось прорваться.

На её теле не осталось чистого от крови места. Лазурные волосы потемнели от спёкшейся крови, на опалённом платье горничной не сохранилось ни лоскутка белого цвета. Порванная, изодранная юбка открывала ноги, покрытые множеством порезов, и, что хуже всего… у левой руки отсутствовала часть от локтя и ниже.

Кровь, сочащаяся из рассечённого лба, заливала левый глаз, но Рем слабо улыбалась. Окутанная запахом крови и смерти, она, превозмогая раны, которые уже нельзя было назвать просто тяжёлыми, дошла до него.

— Ах… Как же это, прекрасно-о!

Увидев её, пребывающую в столь чудовищном состоянии, Петельгейзе разразился овациями.

Позабыв о том, что его товарищи только что были убиты у него на глазах — нет, скорее используя этот факт как топливо для ещё большего возбуждения, — он весело, с наслаждением начал пританцовывать на месте:

— Девушка! Одна единственная девушка! Израненная настолько, она всё равно идёт вперёд! Ради чего? Ради этого юноши! Вы, идущая на такие жертвы ради спасения мальчика, любимого «Ведьмой»... вы, «Ведьмой» любимая, тоже одарены любовью и живёте в любви-и!

— Оставь свою болтовню, культист…

Петельгейзе, вставший так, чтобы перегородить путь между Субару и Рем, вопил от восторга так, что на губах выступила пена. Рем холодно посмотрела на него, демонстрирующего своё безумие: — Вы, сборище безумцев, бесчинствующих во владениях господина Розвааля без его на то позволения. Вместо отсутствующего хозяина, Рем вынесет вам приговор.

— В таком-то состоянии? В таком потрёпанном, изодранном-дранном-дранном виде? Вам стоит перестать говорить так, словно вы способны совершить невозможное. И вообще, вы пришли лишь вернуть этого мальчика. Бросьте эти красивые, декоративные слова.

Присев на корточки, Петельгейзе схватил Субару за волосы и дёрнул его голову вверх.

Пока Петельгейзе, наслаждаясь, мотал головой сопротивляющегося Субару вверх-вниз, Рем выкрикнула: — ...мей!

— Что-о?

— Не смей касаться этого человека, я сказала!!

Рыкнув от гнева, Рем оттолкнулась от земли и, истязая своё израненное тело, взмыла в воздух.

Словно преследуя её полёт, чёрные тени, стоявшие на земле, тоже взлетели вверх. Две тени бросились на Рем. Люди в чёрных балахонах, размахивая клинками-крестами, растворяющимися во тьме, настигали тело Рем, прыгнувшей по прямой.

— !..

Занесённые клинки метили пронзить торс Рем снизу. Однако она крутанулась, взмахнув левой рукой — той, у которой не было предплечья, — и уклонилась от лезвий, лишь скользнувших по её телу в воздухе.

— Р-ра-а!!

Она махнула правой рукой, и послушный этому движению железный шар раздробил лицо одному из культистов. Одновременно с этим её кулак, сжимавший рукоять цепи, ударил в голову другого, вминая череп и сбивая его вниз.

Вслед за падением двух трупов, Рем приземлилась в центре зала. Прямо в гущу столпившихся фанатиков. Любой бы счёл это роковой ошибкой.

И действительно, культисты наставили клинки и ринулись к девушке, едва та коснулась коленями земли.

Пальцев на обеих руках девушки не хватило бы, чтобы сосчитать направленные на неё лезвия; получи она эти удары — смертельный исход был бы неизбежен. Но…

— Эль Хьюма!!

Откликаясь на крик Рем, похожий на харканье кровью, труп, упавший рядом с ней, подскочил. Нет, это кровь, обильно хлеставшая из мёртвого тела, изменила форму под воздействием маны.

Копья из свежей крови, выросшие из земли, пронзили неосмотрительно подбежавших чёрных теней. Копья из замёрзшей крови были хрупкими и ломались у основания сразу после удара, рассыпаясь, но…

— А-а!

Этого хватило, чтобы Рем выиграла время и снесла головы остановившимся фанатикам.

Кровь, мозги, осколки черепов разлетались во все стороны, в холодном воздухе пещеры поднимался пар. С каждым взмахом руки Рем, производящей смерть, рождались трупы, росла их гора.

В зале находилось около пятнадцати человек в чёрном. Большинство из них уже лишились жизни перед лицом атаки Рем, а оставшиеся были не в силах остановить разъярённую девушку.

Превосходство Рем не вызывало сомнений. Раненая, без руки, она всё равно подавляла людей в чёрном своей силой.

Так почему же?

— А-а, ах, а-а…

Петельгейзе, прижав ладони к лицу и наблюдая за верующими, тонущими в пучине насилия, испускал горячие вздохи.

Было ясно, что его фигура дрожит не от скорби, ужаса или тревоги, а от чистого, беспримесного возбуждения. И от этого тревога лишь нарастала.

Рядом с Петельгейзе Субару смотрел на битву неистовой Рем.

Смысл происходящего, причина этой картины, вид сражающейся девушки — всё это просачивалось в мозг.

Он не понимает. Не хочет понимать. Не пытается понять.

Но есть то, что передаётся без слов. Вид девушки, истекающей кровью, израненной, но продолжающей сражаться, вызывал импульс, поднимающийся из глубины его груди.

Если озвучить эту тревогу, то, возможно, всё и произойдёт.

Но если сделать это, можно потерять самого себя. Придётся мучиться вопросами: что правильно, а что нет, и почему всё должно было случиться именно так.

Из-за страха перед этим, из-за того, что жалость к себе перевесила всё остальное, Субару...

— Мой мозг… трепещет.

Произнеся это, Петельгейзе поднялся.

Шурша подолом чёрной рясы, Петельгейзе неторопливо шагнул вперёд. В отличие от верующих, в его руках не было ничего. Более того, он расслабленно покачивал раскрытыми ладонями, выходя вперёд без малейшего признака боевого настроя.

Тело — кожа да кости, поведение — бесконечно далёкое от понятия силы.

Рем заметила его приближение. Сбив с ног очередную тень, она подпрыгнула. Зависнув вверх ногами у потолка, она сверлила взглядом идущего под ней Петельгейзе.

Её согнутые колени аккумулировали взрывную силу; в следующий миг её тело, пущенное как снаряд, её рука — они разнесут хрупкое тело Петельгейзе вдребезги.

Но, несмотря на это, почему?

Почему душу терзает такое гадкое предчувствие?..

— ...м.

Хриплый голос едва выбрался из глубины горла.

Это был лишь осколок слова, не имеющий смысла, не передающий и толики чувств, которые он хотел вложить. Но, задыхаясь, приподнимая голову, широко распахнув ранее безжизненные глаза:

— Рем…

Слабым, похожим на шёпот голосом он, спустя целую вечность, произнёс её имя.

— А…

Достиг ли этот голос, этот готовый исчезнуть звук, её слуха?

На перевёрнутом, залитом кровью лице девушки, парящей в воздухе, проступило слабое, мягкое чувство.

Губы едва заметно расслабились, глаза, глядя на Субару, затрепетали от восторга, и…

Бесчисленные кресты пронзили её насквозь, швырнув её тело на землю.

△▼△▼△▼△

Наблюдая, как под упавшим телом Рем расплывается багровая лужа, Субару утратил дар речи.

Стоны боли и предсмертные хрипы слились в единую кошмарную цепь, разрываемую лишь мокрым, чавкающим звуком чего-то острого, вновь и вновь пронзающего плоть.

То был звук лезвий-крестов, безжалостно истязающих лежащую девушку.

Клинки, не имеющие владельца, парили в воздухе, выискивая еще нетронутые участки кожи, чтобы нанести очередной удар. Восемь лезвий опускались на тело Рем, вырывались с клочьями плоти и тут же вонзались в новые места.

— Это Полномочие «Лени» — «Незримая Длань», — тихо пробормотал Петельгейзе, заворожённо глядя на фонтаны крови, бьющие из ран девушки.

Он вытянул руки перед собой и потряс ими, демонстрируя пустые ладони.

— Дотянуться рукой туда, куда дотянуться невозможно. Совершить деяние, не шевельнув и пальцем. Усердно трудиться, будучи заключённым в ленивую плоть… Ах, при одной лишь мысли о «Лени» моего тела… мой мозг… трепеще-е-е-ет!

Все кресты выдернулись одновременно лишь для того, чтобы в то же мгновение разом обрушиться вниз.

Рем больше не стонала. Она лежала ничком, пугающе неподвижная.

Субару смотрел на её гибель остекленевшим взглядом. Он забыл, как дышать; сознание, не в силах вынести чудовищной реальности, поплыло, пытаясь скрыться во мраке, куда уходила синеволосая девушка.

Однако…

— Сбежать... я вам не позволю.

Путь в спасительное небытие был отрезан: чужие пальцы грубо вцепились в его волосы и рывком вскинули голову.

Субару скривился от боли. Петельгейзе приблизил к нему лицо, бешено вращая готовыми вывалиться из орбит серыми глазами:

— Смотрите! Смотрите же, вы обязаны смотреть! Девушка умерла-а. Пала жертвой любви-и. Она сражалась, превозмогая раны, шагнула навстречу страху и погибла, так ничего и не достигнув!

— У-а... а...

— Смотрите-е! Выжгите это на сетчатке своей памяти-и! Вот результат ваших де-е-ействий!

— А?..

Архиепископ резко дернул Субару вперёд, не позволяя отвести взгляд от Рем, тонущей в море собственной крови. Одной рукой он прижал пытающегося вырваться юношу к земле, другой зафиксировал его череп и выдохнул в лицо тошнотворный смрад гниения:

— Это итог вашего пути. Вы ничего не предпринимали, вы предавались «лени». Именно поэтому девушка умерла-а! Это вы… убили её.

— …х-х.

— Моими руками! Моими пальцами! Моим телом! Ты, ты, ты-ты-ты-ты-ты-ты-ты-ты... убил её!!

Раздался влажный треск разрываемой плоти.

Прямо в поле зрения Субару тело Рем подбросило в воздух.

Левую руку вырвало из плечевого сустава. Оторванную конечность отшвырнули в сторону, как мусор; она покатилась по холодным камням пещеры.

Оторвали. Оторвали. Оторвали.

— …крати.

Петельгейзе озвучивал каждый удар дешёвыми, издевательскими звукоподражаниями, и всякий раз тело Рем подвергалось разрушению. Было оторвано ухо, вывернута и отсечена правая лодыжка; незримые лезвия вибрировали внутри ран, расширяя их и превращая девушку в кровавое месиво.

Рем попирали.

Её достоинство втаптывали в грязь прямо на глазах у того, ради кого она жила, делая это с пугающей лёгкостью и весельем.

Это зрелище… Это зрелище, от которого он даже не смел отвернуться…

— ПЕТЕЛЬГЕЙЗЕ-Е-Е-Е!!

Ярость заставила Субару, боявшегося взглянуть правде в глаза, вернуться в реальность.

Он вытянул шею до хруста, пытаясь зубами впиться в глотку, что маячила совсем рядом. Но кандалы дернули его назад, не хватило сущей малости. Потеряв равновесие, он рухнул лицом в землю. Петельгейзе посмотрел на него сверху вниз и довольно усмехнулся:

— Ах, наконец-то вы позвали меня по имени. Я так ра-ад!

— Убью, убью тебя... Убью, убью, тебя убью, я обязательно убью! Слышишь?! Убью тебя! Убью, убью... Сдохни, дай мне убить тебя, сдохни, сдохни, сдохни же-е-е!

— Ненавидите кого-то, чтобы найти силы жить! Ах, как это искажённо и чудесно! Значит, и я, и мои пальцы не зря предавались такому усердию.

— Убью! Тебя я убью! За Рем — тебя убью! Убью, убью, убью-ю-ю! А-а! Я убью тебя! Сдохни, тварь! Тварь, а-а, сдохни же-е!

Брызгая слюной, он выплевывал проклятия, срывая голос в диком крике, полном чистой злобы.

Скованные запястья хрустели, кандалы, впившиеся в лодыжки, тускло поблёскивали, впитывая сочащуюся кровь.

Плевать, если оторвутся руки. Плевать, если он лишится ног.

Если он сможет снять оковы прямо сейчас и убить существо перед собой — любой цены будет недостаточно.

Ненавижу. Ненавижу, ненавижу его до тошноты. Он должен умереть. Его нельзя оставлять в живых.

Эта тварь должна сдохнуть прямо сейчас, в эту самую секунду.

— Здесь стало довольно грязно, так что, пожалуй, пришла пора прощаться.

Петельгейзе хлопнул себя по коленям, внезапно стерев с лица безумную ухмылку, и деловито вздохнул. Игнорируя Субару, которого била крупная дрожь неистовой ярости, он поманил жестом выживших последователей:

— Мы покидаем это место. Это быстрее, чем прибираться. Испытание назначено на послезавтра. Место сбора — там, где скрывается указательный палец правой руки. Оставшиеся пусть преследуют роль левой руки и исполняют её. Только соберитесь все пять пальцев и разделите людей поровну, хорошо-о?

— Сдохни! Сдохни, тварь! Сдохни, сдохни, сдохни-и-и!

Раздав указания, Петельгейзе хлопнул в ладоши. По этому сигналу культисты обратились тенями и растворились в сумраке. Оставив позади пещеру, где ряды его паствы значительно поредели, Петельгейзе неспешно направился к выходу.

Громкий стук его каблуков гулким эхом отражался от стен. Субару бросил в спину удаляющейся фигуре вопль, с которым из горла выплеснулась кровь:

— Стой, тварь! Убью! Я убью тебя! Сдохни! Сдохнисейчас же! Быстрее, умри! Умри! Умри! Умри-и-и!!

— Ох, совсем забыл.

Шаги затихли. Петельгейзе с беззаботным видом обернулся.

Он кивнул Субару, который смотрел на него снизу вверх взглядом, полным животной ненависти:

— Ваше положение… я действительно его не понимаю. Поэтому, полагаю, я буду судить по тому, будет ли ниспослано вам Евангелие.

Подняв палец, Архиепископ склонил голову на девяносто градусов и мрачно усмехнулся:

— Связанного по рукам и ногам, брошенного здесь — вас ждёт только смерть. Но если в этом месте к вам снизойдёт Евангелие, вы спасётесь.

— ...

— Если спасётесь — значит, вы наш товарищ. Если нет — просто случайный прохожий. Ну, как вам та-ко-ое?

Словно восхищаясь собственной идеей, Петельгейзе радостно рассмеялся и на этот раз окончательно повернулся к выходу. Субару продолжал швырять ему в спину проклятия, вкладывая в слова всё своё намерение убить.

Ничуть не сбиваясь с шага под этим градом угроз, Петельгейзе продолжил путь.

Однако проходя мимо того, что осталось от Рем, он на мгновение замер.

— А, точно, верно же. Вы очень старались. — пробормотал он, выпрямляя спину перед истерзанным трупом, и сделал странный жест, напоминающий пародию на крестное знамение. — Вы пали жертвой любви, сопротивлялись изо всех сил. Но проиграли, не достигнув цели; любовь потеряла пристанище, и желание дрейфует в пустоте, так и не исполнившись.

Тон, похожий на восхваление, резко изменился. Наклонившись к ней, с презрительной насмешкой на губах, Петельгейзе произнёс:

— Ах, вы были... так «ленивы».

Это было худшее, чем он мог оскорбить само существование девушки по имени Рем.

— !!..

Вопль, не похожий на человеческий голос, сотряс своды пещеры.

Ярость, перехватившая горло; страсть, не поддающаяся описанию словами; бессильная досада, от которой из глаз текли кровавые слёзы, — всё это вырвалось из груди Нацуки Субару единым, звериным рыком.

Услышав это, Петельгейзе рассмеялся так, словно получил высшую похвалу.

— Ке-хе-хе, ке-хе-хе.

Его шаги не замедлились.

Не удалось остановить ни его спину, ни его жизнь.

— Ке-хе-хе, ке-хе-хе.

Этот смех звучал снова и снова, бесконечным эхом.

Ке-хе-хе, ке-хе-хе.

Ке-хе-хе, ке-хе-хе, ке-хе-хе-ке-хе-хе-ке-хе-хе-ке-хе-хе…