Перевод: Энди

Дикий хохот эхом отражался от тёмных и холодных стен пещеры.

Петельгейзе заливался смехом, словно его забавляло что-то невероятно смешное. Он продолжал скалить зубы, окрашенные багряными пятнами крови.

Казалось, если его никто не остановит, Петельгейзе так и будет хохотать до скончания времён. Перед лицом этой гротескной фигуры Субару, ставший объектом насмешек, лишь сидел, уставившись в пол, не поднимая головы.

Субару, схваченный людьми в чёрных одеяниях, был грубо брошен в глубину пещеры и прикован к стене. Железные кандалы сжимали его запястья и лодыжки так сильно, что кожа поменяла цвет, а онемение от пережатых сосудов медленно, но верно растекалось по телу.

— Хе… хи-хи-хе…

В ответ на ощущение паралича в конечностях на лице Субару застыла искажённая, судорожная ухмылка, будто он разучился выражать эмоции иначе. Увидев это, Петельгейзе ещё радостнее захлопал в ладоши.

— А-а, как же это потешно! Какое-какое-какое-какое захватывающее зрелище, скаж-жу я вам. Мой мозг трепещет… Истинно, истинно-истинно-истинно-истинно!

Кровь капала из раны на его левой руке. Он размазал её пальцами правой руки по собственному лбу.

Выводя пятнистые узоры на своём лице и ухмыляясь этой жуткой улыбкой, Петельгейзе выглядел существом, давно вышедшим за пределы разума.

Субару, глядящий в пустоту и бессмысленно хихикающий, и Петельгейзе, всецело поглощённый миром безумия. В пространстве, где смешивался безумный смех двоих, окончательно подрывая чувство реальности, внезапно возникла тень.

Это был не тот человек, что притащил Субару сюда. Высокая фигура в чёрном скользнула неслышно, приблизилась к смеющемуся Петельгейзе и встала рядом.

— ...

Тихий шёпот, предназначенный только для ушей безумца.

Услышав его, Петельгейзе мгновенно стёр со своего лица жуткую ухмылку, а все его шутовские кривляния резко прекратились.

— Вот, как, зна-чит?! А-а, это… а-а… Мой мозг трепещет, да!

С той же интонацией, что предваряла его прошлый приступ хохота, но теперь с выражением лица, от которого по спине пробегал мороз, Петельгейзе впился зубами в ногти левой руки.

Он грыз их, откусывал, срывая ногтевые пластины до крови, и, не останавливаясь на этом, вгрызался в плоть.

— А-а, больно… Больно-больно-больно-больно-больно. Мой мозг трепещет. Делай, говорит! Иди вперёд! Нет времени останавливаться! Кричать! Звать! Мой мозг тре-пе-щет!!

Он взмахнул рукой, и с изуродованных пальцев левой руки на холодный пол пещеры брызнула кровь.

Тёмная фигура бесстрастно наблюдала за этим, затем, слегка поклонившись, снова что-то прошептала продолжающему безумствовать Петельгейзе.

— Левый безымянный палец уничтожен?! А-а, какое сладостное испытание! И это при том, что мы проявляем такое усердие… Сегодня мир снова не добр ко мне!

— ...

— А-а, ну и пусть. Оставшиеся от «левого безымянного» присоединятся к соседним пальцам. Ничего, ещё-ещё-ещё-ещё-ещё, у нас целых девять пальцев. Беспокоиться не о чем!

— ...

— Истинно… так! Испытание! Испытание! Это испытание! Всё это испытание, чтобы проверить, соответствуем ли мы Её воле! Освещай, сияй… а-а, мой мозг трепещет!

Брызжа слюной от восторга, Петельгейзе расхохотался, схватился за голову и закружился на месте.

Голос человека в чёрном звучал глухо, и даже в замкнутом пространстве пещеры разобрать слова было невозможно. Поэтому диалог Петельгейзе и тени выглядел до абсурда похожим на моноспектакль сумасшедшего, что лишь усиливало жуткое впечатление от его эксцентричности.

— А-а, Смерть, Смерть, Смерть, Смерть, СМЕРТЬ-СМЕРТЬ-СМЕРТЬ-СМЕРТЬ!!!

— ...

— Смерть… А-а, вы про него? Вас он беспокоит? Нет-нет, нет-нет-нет-нет-нет, я-а ва-ас по-ни-ма-а-ю…

Сгорбившись и пригнувшись к земле, извиваясь всем телом, Петельгейзе приблизился к Субару. Он сунул своё лицо прямо к лицу пленника, обдав его гнилостным дыханием. Субару, продолжая глупо улыбаться, поднял на это безумие безжизненный взгляд.

Встретившись с его чёрными глазами, Петельгейзе вытаращил свои серые буркалы так, что они, казалось, вот-вот вывалятся из орбит.

— Верно, верно-верно-верно-верно-верно, удивительно, тревожно, непостижимо… Почему перед самым испытанием, в такой момент, существует кто-то вроде вас?

— ...

— Драконья повозка! А-а, повозка — это хорошо! Земляные драконы так милы, это просто прекрасно! В отличие от людей, у них нет лишних эмоций. И самое главное: они прилежно следуют приказам, прилежно трудятся, их стремление быть прилежными просто восхитительно!

— ...

— Убили! А-а, и это тоже хорошо! Пришлось, чтобы вытащить его! А-а, вы тоже были весьма прилежны! Отлично, это хорошо! Для тех, кто рядом со мной, для пальцев моих рук, быть прилежными — важнее всего! Хорошо! Хорошо! Очень-очень-очень-очень-очень хорош-шо-о-о!!

Петельгейзе выгнулся назад с такой гибкостью, что едва не коснулся затылком земли. Сохраняя на лице выражение экстаза, он, подобно натянутому луку, спружинил обратно.

— Прилежность моих пальцев одолела такое существо, как земляной дракон, который сам есть воплощение прилежности! А-а, мой мозг трепещет. Трепещет-трепещет-тре-пе-щет-щет-щет-щет!!

Его лицо покраснело от возбуждения, понятного лишь безумцам, и из ноздри вдруг потекла струйка крови.

Петельгейзе слизнул кровь языком, прежде чем она достигла рта, и, с перепачканным алым лицом, расплылся в блаженной, пьянящей улыбке.

— А-а… Мёртвый земляной дракон — это сама «Лень».

Проронив это с горящим взглядом, Петельгейзе содрогнулся в экстазе.

Затем он грубо утер кровь рукавом сутаны и с леденящей душу холодностью, будто выбросив куда-то всё прежнее возбуждение, произнёс:

— Немедленно прибраться на месте уничтожения драконьей повозки. Перед днём грядущего испытания наше присутствие не должно быть раскрыто. Посторонних мы убрали, так что свидетелей быть не должно… А спутники? Вы ведь всех убили?

— ...

— Доклад на этот счёт? А-а, слушаю. Великодушно, грандиозно, с огромной любовью. Я отношусь к своим пальцам с милосердием.

Раскинув руки и взмахнув полами сутаны, Петельгейзе торжественно кивнул.

Видя поведение, подобающее тому, кто называл себя Архиепископом, чёрная тень втянула подбородок и, по-прежнему упорно понижая голос, доложила:

— ...

— Спутник один… Синеволосая девица. Уничтожение повозки стоило нам кончика левого безымянного пальца. Вступили в бой при захвате цели… Разгром безымянного пальца — дело рук этой девицы… Статус: жива или мертва — неизвестно.

Приняв доклад, Петельгейзе хрустнул шеей, качая головой из стороны в сторону.

Словно задумавшись, он раскачивал головой, как маятником часов — влево-вправо, крутил, вертел, тряс, пока наконец резко не уронил её вперёд.

— Жива… или… мертва… неизвестно, значит?

Отрезав это, он медленно, очень медленно поднял дрожащую голову и устремил пустой серый взгляд на фигуру в чёрном.

— Ты — «ленив», да?

Произнося это, Петельгейзе поднёс левую руку ко рту и засунул безымянный палец между зубов.

И сразу же, без тени сомнения, со всей силы разгрыз кончик собственного пальца.

Раздался омерзительный хруст перемалываемой зубами плоти и разрываемого мяса. Петельгейзе сгрыз ноготь, разжевал плоть, набрал полный рот хлынувшей крови и, выплюнув всё это месиво, окровавленной левой рукой схватил культиста за лицо.

— Ситуация, грозящая разоблачением перед самым испытанием! И это! Это! Это-это-это-это-это! Так ты искренне отплачиваешь Евангелию?! А-а, ты ленив! Лень! Лень-лень-лень-лень!

Откуда только взялась такая сила в этом костлявом теле — Петельгейзе тряс человека, способного бежать со взваленным на плечо Субару, мотая его из стороны в сторону, вцепившись в лицо. Пусть чёрная фигура и не сопротивлялась, но Петельгейзе, яростно терзая подчинённого, воззвал к потолку: — И к тому же! Лень моих пальцев — это моя лень! А-а, простите мне мою леность, не позволяющую отплатить за Любовь! Позвольте мне всем своим существом, со всем усердием жить и существовать согласно Евангелию! Прошу, позвольте!

Отпустив культиста, Петельгейзе рухнул на колени, проливая потоки слёз. Сцепив окровавленные руки, он умолял, молился чему-то невидимому, словно видел это прямо перед собой.

Культист в чёрном, с которым только что обошлись столь грубо, последовал примеру Петельгейзе и тоже, возведя глаза к потолку позади него, безмолвно исповедовался в своей недобродетели и грехах.

— Это было ненормальное зрелище.

Петельгейзе менял эмоции — радость, гнев, печаль — безо всяких переходов и причин, перекатываясь от одной к другой. Это было уже не просто эмоциональной нестабильностью. Эмоции здесь вообще заблудились.

Не менее жутким был и культист, принимавший побои как должное, без малейшей реакции. Глядя на то, как он подчиняется назвавшему себя Архиепископом Петельгейзе, его можно было бы назвать верующим. Или, точнее, фанатиком.

— Это Любовь! Нужно отплатить за Любовь! Лень недопустима! Нужно следовать Евангелию! На дарованную любовь нужно отвечать любовью!

— ...

— Найдите эту девицу с неопределённым статусом! Если жива — добейте! Если мертва — отделите голову от тела! И принесите сюда! Я должен лично закончить дело и искупить проявленную лень!

Тень ответила на визгливый приказ и, словно растворившись, исчезла во тьме пещеры.

Когда присутствие подчиненного исчезло, Петельгейзе некоторое время стоял на коленях, ошеломлённо и тяжело дыша.

— Так, так, так-так-так-так-так-так…

Не вставая с колен, он пополз к Субару.

Он волочил колени по твердому, усеянному острыми камнями полу, бессмысленно и жестоко раздирая кожу под сутаной.

Игнорируя боль и раны, он заглянул Субару в лицо: — Кто же вы, в конце концов, такой?

— У-у… а-у…

— Не похоже, чтобы вас вело Евангелие, но от вашего тела исходит густой, насыщенный аромат Любви. Поистине, поистине-поистине-поистине-поистине-истине-истине, это… интригует!

Приблизив лицо так, что он мог бы лизнуть Субару, Петельгейзе высунул язык, изучая его. Но Субару был не в том состоянии, чтобы отвечать.

Видя, что Субару по-прежнему смотрит куда-то сквозь него, Петельгейзе в экстазе прошептал: «А-а, мой мозг трепещет…» и продолжил: — Я знаю в лицо всех, кроме «Гордыни», но вряд ли тот, кто получил столько Любви, не имеет отношения к Евангелию.

Бормоча это, он сунул руку за пазуху сутаны и извлёк книгу.

Книгу в чёрном переплёте. Размером и толщиной она напоминала словарь. На первый взгляд могло показаться, что он просто достал любимую книгу для чтения, но…

— А-а… Евангелие, я чувствую его. Мозг, трепещет…

То, с какой любовью он гладил пальцами чёрный корешок, то, как жарко выдыхал воздух, ясно давало понять: это не простая книга.

Держа в руках том без названия и вдоволь насладившись его ощущением, Петельгейзе медленно и торжественно начал переворачивать страницы.

— В Евангелии о вас ничего не сказано. Разумеется, ни о проблемах, возникших перед великим испытанием, ни о том, что происходит сейчас, — ничего! Это! Значит!

Он с громким хлопком захлопнул книгу и, потрясая ею, брызжа слюной, завопил: — Это значит, что вы — ничтожество! Ваше существование, не упомянутое в Евангелии, предоставлено на моё усмотрение! Быть столь глубоко-глубоко-глубоко-глубоко-глубо-о-око любимым… и быть таким противоречием! А-а, мозг, мозг, мо-о-озг!

Он приставил палец к виску и с силой, будто пытаясь выковырять мозг, начал царапать кожу. Кожа лопнула, выступила кровь.

Но даже видя это, Субару не реагировал. Он лишь глупо улыбался, буквально не замечая самоистязаний Петельгейзе.

— А-а-а-а-а-а… А-а, игнорирование — это так грустно! И это после того, как я так, так, так благосклонно к вам отношусь-шусь-шусь!

Рука Петельгейзе метнулась вперёд и вцепилась в лицо Субару, фиксируя его блуждающий взгляд и заставляя смотреть прямо в свои глаза.

Даже в своём отсутствующем состоянии Субару поморщился от такой грубости и попытался сопротивляться, но…

— Смотрите мне в глаза.

Тихо, с наименьшим за всё время эмоциональным колебанием, но с непререкаемой силой, не допускающей возражений, прозвучал этот голос. Взгляд излучал то же самое.

Тело Субару дёрнулось, и он, всё ещё пребывая в прострации, подчинился приказу, уставившись в безумные, светящиеся серые глаза Петельгейзе.

И тогда: — Отвечайте. Реагируйте. На мой вопрос, на мое требование. Почему вы здесь и почему вы так любимы? У вас нет с собой Евангелие? Тогда, может быть, вы слышали Евангелие напрямую?

— А-а, э-у… хи-ха-хе…

— Никакого толка… Что ж, тогда изменим порядок.

Так и не добившись ответа на град вопросов, Петельгейзе наклонил голову вправо на девяносто градусов.

В таком положении, с перекошенным лицом, он приблизился ещё сильнее.

И…

— Спрошу ещё раз.

— А-у-у!..

Приблизившись вплотную, Петельгейзе высунул язык и лизнул левый глаз Субару.

Отреагировав на столь омерзительное, выходящее за рамки нормального прикосновение к глазному яблоку, Субару затрясся всем телом, гремя цепями.

Но это продолжалось лишь до следующей фразы.

— Зачем вы притворяетесь сумасшедшим?

△▼△▼△▼△

Серый цвет пугает.

Глаза, что смотрят на него в упор, глаза, от которых нельзя отвести взгляд, — они до жути страшные.

Всё тело дрожит, хочется отвернуться, сбежать от этих глаз, но руки, сжимающие лицо, тверды, как камень, а цепи, сковывающие тело, ужасно холодны, и сбежать невозможно.

Всё тело невыносимо болит.

Его выбросило из перевёрнутой драконьей повозки, и ссадины, покрывающие всё тело, никто не лечил. Под порванной одеждой виднелись содранные, красные раны, вид которых лишь усиливал боль, а сочащаяся кровь, казалось, была связана с каким-то невообразимо жутким воспоминанием.

Куда делся Синий?

Синий, который всегда был рядом. Синий, который прикасался с нежностью. Синий, который кормил его, который держал его за руку, когда было страшно.

Если бы Синего не было, если бы Синий был здесь, было бы не так страшно.

Зелёного, Коричневого, Белого — их тоже здесь нет.

Здесь только абсолютно Чёрный, в котором ничего не видно, и Серый прямо перед глазами.

Чёрный, который ничего не говорил, не отвечал, просто был здесь, тоже пугал.

Но Серый был во сто крат страшнее.

— Вы слышали Евангелие напрямую?

Он не понимает, о чём речь. Голова не работает, чтобы понять. Есть лишь огромное желание отвергнуть всё неприятное, отвернуться телом, лицом, сердцем.

Но противник не позволяет этого. Серый приближает лицо ещё ближе.

— Никакого толка… Что ж, тогда изменим порядок.

Говоря это, Серый придвинулся. Из его рта высунулся язык — неестественно длинный, красный язык, только что слизавший капающую кровь. Он безжалостно потянулся сюда.

— Спрошу ещё раз.

Шершавый язык прошелся прямо по поверхности левого глаза, по зрачку, словно унижая его.

Волна отвращения, всепоглощающего ужаса заставила зазвенеть цепями, выражая протест. Но Серый и не думал останавливаться. Более того, с каким-то радостным видом он засунул вытянутый язык ещё глубже, за веко, словно перекатывая глазное яблоко во рту.

Мерзко, нет, хватит, спасите, страшно-страшно-страшно-страшно.

Страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно.

— Зачем вы притворяетесь сумасшедшим?

Страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно страшно… а?

Смысл слов ускользнул от него.

От омерзения, от ощущения шершавого языка на роговице, от липкого ужаса перед осязаемым, физическим безумием — от всего этого тело, которое должно было биться в конвульсиях, внезапно окаменело.

Субару застыл с перекошенным ртом и широко распахнутым, единственным уцелевшим глазом — тем самым, который только что осквернили прикосновением. Сквозь звон в ушах пробился настойчивый голос истязателя: — Зачем вы притворяетесь сумасшедшим?

— А-а-у-у-а-а-у-у-а-а!!

— Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет, мне и правда любопытно. Почему? Зачем? Во имя чего вы разыгрываете эту комедию, делая вид, что утонули в пучине помешательства?

Нельзя слушать. Не впускать этот голос в себя. Недозволено.

Субару отчаянно тряс головой, заглушая слова звоном кандалов на руках и ногах. Выключить сознание. Отгородиться. Отодвинуть, стереть голос существа, стоящего перед ним. Не слышать, не понимать, не знать.

— Я не позволю вам сбежать в уютную пустоту «неосознанности». Вы всё понимаете. Вы прекрасно осознаёте себя и, именно осознавая, изображаете безумие!

— А-а-х! Фгх… У-у, а-у-а-а!

— Ваше поведение слишком рационально! Истинное сумасшествие не может быть таким «умным», таким смирным, чтобы намеренно вызывать сочувствие и любовь окружающих!

Нацуки закричал. Он выл, чувствуя, как разрываются связки, лишь бы перекрыть этот ненавистный голос. Но мужчина, словно издеваясь, вкручивал слова прямо в трещины его рассыпающегося разума: — Ваша игра в сумасшедшего бездарна! Тот, кто сходит с ума по-настоящему, кто истинно погружается в этот мир, не оглядывается на других! Безумие замыкает вселенную на одном человеке, оно вышвыривает тебя из общего порядка вещей!

— А-а-а! А-а-а! А-а-а-а!

— А-ах, смешно, как же это смешно! И ради чего вы корчите из себя умалишенного?! Для того, кто на самом деле покинул реальность, эта фальшивая оболочка прозрачна и невыносимо нелепа!

Истина, которую он отвергал, прорвала оборону. Слова били по перепонкам и ядом вливались в мозг.

Больно. Тошно. В груди раздувался чёрный, вязкий ком. Он кричал, требуя выхода. Нельзя. Нельзя выпускать это наружу.

Если оно вырвется, если это случится…

— Жалкое зрелище! Ничтожное, уродливое, подлое, мелочное и греховное создание — о, как же я вас жалею! Будучи одаренным такой Любовью, что именно вы пытаетесь отринуть? Вы не тонете в ней, но и не платите за неё; вы даже не отказываетесь от неё, а лишь желаете истлеть в своём застое?!

Безумец дернулся и с силой отшвырнул лицо пленника, которое до этого сжимал в ладони.

Затылок с глухим стуком врезался в каменную кладку стены. Из глаз брызнули искры, выбив из груди сдавленный стон боли.

Но культист не обратил на это ни малейшего внимания. Он сунул палец в рану на своей руке, оставшуюся после откушенного пальца, вызывая свежий поток крови, и провозгласил:

— А-а, а-а, а-а... вы... воистину «ленивы»!

В голове что-то треснуло.

Он ничего не слышал. Он ничего не слышит. Всё это бред сумасшедшего. Ни слова правды, ни крупицы истины.

Ничего не понятно, ничего не ясно. Так должно быть. Так и было. Так должно оставаться.

Иначе, я…

— А-а, достаточно.

В тот момент, когда чёрная масса в груди раздулась до предела, готовая вот-вот взорваться, мужчина вдруг резко растерял весь пыл и тихо пробормотал это.

В тот же миг чувство смертельной опасности, от которого кожа покрывалась мурашками, отступило. Свет безумия, полыхавший перед глазами, удалился, и из напряжённого тела сама собой ушла сила.

— Не стоит, да, не стоит-не стоит-не стоит-не стоит-стоит-стоит загонять вас в угол, это тоже доставит хлопот. Почему бы вам не подумать немного, не-спе-ша, основательно? Если вы искренне примете Любовь, ответ придёт сам собой.

— А-а… у-ф-гу…

Что, чёрт возьми, несёт этот мужик?

От первого до последнего слова — Субару ничего не мог понять из сказанного. И хотя он не понимал, этот человек вёл себя так, словно контролировал каждый его вздох. Словно видел Субару насквозь в этой тьме. Как добрый взрослый, ведущий ребёнка за руку. Как демон, сбивающий с пути путника на шатком мосту.

Нельзя понимать. Нельзя даже пытаться понять. И уж тем более — думать в таком ключе сейчас. Нельзя.

Потому что если он поймёт… тогда пути назад точно не будет.

— А-а, дай бог… чтобы вы оказались прилежны, а не ленивы.