С началом третьего триместра нас в школе заставили заполнить анкету о дальнейших планах.

В конце концов, школа у нас считалась ориентированной на поступление в университет, и уже со второго года нам предстояло выбрать — идти по гуманитарному направлению или по естественно‑научному. У нас даже был консультант, который помогал с выбором будущего пути и с тем, в какие вузы нам стоит целиться.

И всё же требовать от первогодок старшей школы вот так, с ходу, определиться со своим будущим — это было уже чересчур. И не только мне одному так казалось: на перемене после классного часа, где нам и раздали эту анкету, по всему кабинету только и слышались вздохи да жалобы.

— Они что, уже сейчас хотят, чтобы мы выбрали специализацию?

— А нельзя было просто взять прошлогодние анкеты и вывести статистику в пределах стандартного отклонения?

— Нам правда надо что‑то написать во всех трёх графах? Я об этом вообще ещё не думал!

И пока все возмущались, кое‑кто из одноклассников один за другим начал оборачиваться ко мне.

— Хорошо тебе, Мурасе.

— У тебя-то будущее уже обеспечено, да?

— Да ничем оно у меня не обеспечено. И вообще, с чего вы это взяли?

Когда я попробовал возразить, в ответ мне достались только холодные взгляды.

— Ты ведь уже зарабатываешь столько, что тебя из-за денег убить могут, разве нет?

— А как насчёт денег, которые ты поднял на билетах на свой секретный кроссдрессерский концерт? По триста тысяч иен за штуку, между прочим.

— С чего бы мне вообще проворачивать такое?! Меня бы за это сразу посадили!

* * *

Во время обеденного перерыва в музыкальной подсобке первым делом у нас зашла речь именно об этой анкете.

— Анкета о будущем? А, это. Я свою сразу заполнила и сдала, но мне её просто вернули и велели ещё раз хорошенько подумать.

Первой заговорила Аканэ и показала нам, что именно она написала.

Первый вариант: P. Второй вариант: N. Третий вариант: O.

— Да я вообще не понимаю! Что не так с моим ответом? — возмутилась Аканэ. Лично меня больше смущало, почему ей с самого начала показалось, что это вообще прокатит.

— Аканэ-сан, это анкета о ваших планах на будущее, — объяснила Шизуки. — Нельзя писать в ней то, чего вы уже достигли.

— А-а, вот в чём дело!

Вот именно это тут было проблемой?.. Как бы там ни было, Аканэ тут же принялась переписывать ответ. В первой графе появилось «Стать такой же большой, как The Beatles», во второй — «Стать такой же большой, как Coldplay», в третьей — «Стать такой же большой, как Linkin Park». Сколько ни думай, а такую версию ей тоже наверняка завернут…

— А у тебя что, Шизу-тян? Ты со своей разобралась?

— Да. У меня там: глава школы, барабанщица и жена.

— Хм. Это тоже по порядку? Первое, второе и третье?

— Нет, это не так. Скорее, моя цель — все три сразу. Других планов я придумать не смогла, так что вторую и третью графы я оставила пустыми.

Гордо расправив грудь, Шизуки пояснила, что учитель принял её анкету вообще без вопросов. У меня, правда, было ощущение, что он просто не нашёлся, что на это ответить, но сама Шизуки, похоже, нисколько этим не хвасталась.

— Иными словами: цветы, барабаны и брак — всё вместе, — заявила Шизуки и вдруг резко подалась ко мне. Это-то ещё к чему? Вообще-то это её будущее, пусть делает с ним что хочет.

Удивительно, но единственной нормальной среди нас оказалась Ринко; когда она вытащила свою анкету, все три графы у неё всё ещё оставались пустыми.

— Я тут подумала… может, мне и правда стоит рассмотреть музыкальный колледж…

— Серьёзно? Да ты же туда без проблем поступишь, Рин-тян, — сказала Аканэ.

— Если и поступать, то я буду целиться туда, куда как раз непросто попасть, — продолжила Ринко. — Мне кажется, есть такая музыка, которую можно по-настоящему изучить только в музыкальном колледже. И именно я одна смогла бы принести такую музыку в группу.

Услышав это объяснение, я втайне испытал облегчение. Когда Ринко сказала, что подумывает о музыкальном колледже, я уже успел испугаться, что она заодно подумывает и о том, чтобы после школы уйти из PNO.

— Музыкальный колледж? Если речь о музыкальном колледже, можете спрашивать у меня всё что угодно!

Комори-сэнсэй, до этого тихо слушавшая нас со стороны, вдруг оживилась и вмешалась в разговор.

— И про вступительные экзамены тоже можете спрашивать! Наконец-то у меня появится шанс показать, что я вообще-то могу быть полезной как преподаватель!

Хотя бы сама Комори-сэнсэй понимала, насколько она обычно не похожа на преподавателя… Впрочем, даже мы порой забывали, что она вообще-то учительница.

— Я была бы очень признательна за помощь. Вообще-то я как раз собиралась подавать документы в тот колледж, который вы окончили, Комори-сэнсэй, — искренне поклонившись, ответила Ринко. — Но мне немного не по себе от мысли, что ещё придётся поговорить об этом с родителями.

— Они против? Ну, если честно, идти в музыкальный колледж — это всё-таки немного…

— Всё наоборот. Родители обеими руками это поддержат, потому что с самого начала хотели, чтобы я стала пианисткой. А значит, если я пойду в музыкальный колледж, это будет означать, что с самого начала лучший план был у них. И это бесит, потому что будет похоже, будто они победили.

— Э?..

Комори-сэнсэй, похоже, совсем её не поняла, а вот мы с Шизуки и Аканэ переглянулись с видом «ну да, очень в её духе».

— Ну, в любом случае, если ты правда собираешься в музыкальный колледж, тебе стоит поговорить с родителями как можно скорее. Всё-таки это дорого.

И, как и следовало ожидать, у здравомыслящей Комори-сэнсэй и ответ оказался здравым.

— Рин-тян же может сама заработать себе на учёбу. Неужели музыкальный колледж и правда настолько дорогой?

Аканэ сказала это легко, но, вытащив телефон и потыкав в него пару секунд, вдруг ошарашенно вытаращилась.

— Тьфу, два миллиона в год?!

Серьёзно? Я, конечно, слышал, что учёба по творческим направлениям обходится дорого, но не думал, что настолько.

Я и сам полез смотреть. Похоже, в частных вузах нижняя планка была где-то около 1,6 миллиона иен, а верхняя переваливала за два миллиона. Что до единственного государственного художественного вуза — Токийского университета искусств, — там плата за обучение была на целый порядок ниже, зато и число абитуриентов было просто запредельным.

— Просто чтобы вы знали… музыкальный колледж — это сплошь богатые, тепличные барышни… — торжественно произнесла Комори-сэнсэй.

— Тогда меня постоянно звали в дорогие места на обед, а когда я упоминала подработку, на меня смотрели так, будто я какая-то редкая зверушка. А ещё эти разговоры про поездки за границу на каникулах, будто это у всех в порядке вещей… Хотя, ну, я всё равно им благодарна: они часто отдавали мне остатки косметики или сумочки, которые им уже были не нужны…

— Комори-сэнсэй, то есть вы были из тех… ну… обычных по достатку студенток, которым просто повезло меньше? — осторожно спросила Аканэ.

— Ага. Всё началось с того, что я хорошо выступила на конкурсе ещё в средней школе. Мои родители из тех, кто сразу входит в раж, так что они всерьёз меня туда пропихнули. Но, если честно, я очень рада, что мне удалось устроиться на работу. Вы вообще знали, что только примерно десять процентов выпускников музыкальных колледжей находят работу, связанную с музыкой? По сути, это просто хобби для богатых.

Ничего себе, правда всего десять процентов?

И это она ещё назвала музыкой хобби для богатых…

Если подумать, у меня и правда вокруг было полно людей с деньгами. Помимо очевидной Шизуки, была ещё Ринко, чья семья жила в доме, похожем на особняк-высотку, буквально возвышавшемся над соседними домами; Аканэ, у семьи которой был собственный дом с садом — не говоря уже о том, что они могли позволить себе частного репетитора; и даже Курокава-сан, которой отец отдал во владение целое здание. Я-то думал, что всё это просто совпадения, но чем дальше, тем больше казалось, что деньги — это в музыке очень серьёзный фактор. И чем дольше я об этом размышлял, тем яснее становилось, что так оно и есть: если бы отец не передал мне свои старые инструменты, я бы точно не смог перепробовать столько всего. Надо будет как-нибудь снова его за это поблагодарить.

— Ну, если прижмёт, Мурасе-кун оплатит мне обучение.

От внезапных слов Ринко я едва не слетел со стула.

— С чего это я должен за это платить?!

— Потому что это, разумеется, необходимый расход ради группы.

— Э?.. Нет, но… подожди…

— К тому же в будущем наш семейный бюджет всё равно станет общим.

— И как это, по-твоему, должно произойти?

— О, тогда и мне нужна новая подушка с эффектом памяти, Макото-тян. Дашь денег и мне? — вклинилась Аканэ.

— Почему ты вообще туда же свернула?!

— Ну как? Если я буду спокойно спать по ночам, это же напрямую скажется на том, насколько хорошо выступает PNO.

Если так поставить вопрос, то это, в общем-то, правда. Но тогда по той же логике получается, что —

— Значит, свадебная церемония тоже будет считаться расходом группы, верно, Макото-сан? — подхватила Шизуки.

— Ну вот! Я же знал, что кто-нибудь обязательно сморозит что-то бессмысленное!

— Но почему это бессмысленное?! Стабильная семейная жизнь самым прямым образом связана с деятельностью группы!

Ты сперва сама стабилизируйся, Шизуки.

— Кстати об этом, а что вы сами написали в своей анкете, Макото-сан?

— И правда. Будущее Мурасе-куна — это ведь и наше будущее тоже, так что мы обязаны это проверить.

И почему они вообще должны что-то там проверять? — подумал было я. Но чем сильнее я пытался скрыть ответ, тем громче они начинали шуметь, так что в итоге мне пришлось достать анкету и показать им. И там… во всех графах, вплоть до третьей, было пусто.

— Ну, просто когда тебе такое внезапно суют под нос, трудно сразу понять, что вообще писать…

Аканэ вдруг разочарованно склонила голову набок.

— Ты что, даже просто «жена» не написал?

— Надо было писать «муж».

— При чём тут вообще «муж»?

— А? Нет, это… я же не могу просто так…

Но Аканэ даже не дослушала меня — выхватила анкету и вписала «муж» сразу во все три графы. Она вообще что творит? И, главное, что скажет учитель, если я сдам это в таком виде?

— И чьим же м-мужем вы собираетесь стать, интересно… — пробормотала Шизуки, стремительно бледнея. — Там же даже три графы есть… то есть… как вы собираетесь расставлять места?

Ринко холодно ответила:

— Если исходить из того, о чём мы только что говорили, разве не по совокупному объёму активов?

— Если по активам, то я никому не проиграю! — тут же просияла Шизуки. Да прекрати ты уже. Это звучало слишком двусмысленно.

— Даже Курокава-сан? — с ухмылкой поддела её Аканэ.

— О… это мне надо будет сначала проверить… Сейчас я просто отправлю запрос в Teikoku Databank.

Я серьёзно, хватит уже.

— Кстати, раз уж зашла речь о Курокава-сан, я слышала, она возвращается со своей группой. Об этом сейчас в сети вовсю пишут, — сказала Аканэ. — Они даже следующий лайв в Moon Echo проводят. Так что она и богатая, и собственной студией владеет, и ещё и в музыку возвращается. Сильный соперник…

— А? Подожди, это уже правда так разошлось?!

Моя реакция, видимо, получилась слишком резкой, потому что Аканэ непонимающе нахмурилась.

— Ну да. У меня в ленте куча фанатов инди-групп об этом писали. Ты вообще знал, что у них лайв будет именно в Moon Echo?

Я-то думал, что шумят только самые ярые фанаты Black Death Butterfly, и совсем не ожидал, что тема разлетится так далеко.

— Вообще-то всё это из-за одной лжи, которую устроила Тёно-сан…

— А? В смысле?

И тут я решил всё-таки рассказать им, что произошло между Курокава-сан и Тёно-сан.

— М-да, напористая она, — сказала Аканэ, то ли позабавленно, то ли настороженно.

— Но если делать такие вещи… разве это не только всё усложнит?

— По словам Курокава-сан, они и раньше не особенно ладили, и вечно спорили по таким поводам. А когда я спросил у неё самой, она только сказала: «Для Тёно это обычное дело. Тут ничего не поделаешь».

— Если отвлечься от них двоих, то что насчёт Moon Echo? Если станет известно, что объявление о лайве было ложью, это ведь ударит по репутации студии. Разве не нужно тогда прояснить недоразумение? — спросила Ринко.

— Да, и я о том же, но у Курокава-сан, похоже, на это тоже не было ответа. Она только сказала, что не хочет отменять концерт, потому что фанаты расстроятся…

— Вот оно! Точно вот оно! Речь именно об этом!

Мы все одновременно уставились на Комори-сэнсэй — та вдруг с жаром влезла обратно в разговор.

— Это всё остаточные чувства! Я прекрасно понимаю! Это как когда выпускница музыкального колледжа устраивается на работу вообще не по музыке, а потом всё равно идёт играть в какой-нибудь общественный любительский оркестр!

А-а, так вот о чём она.

И, если Комори-сэнсэй так сказала, я и сам начал замечать: в последнее время на лице Курокава-сан действительно было что-то такое.

Будто она сама уже только тлеющие угли, а огонь внутри Тёно-сан всё пытается до неё дотянуться.

Ну и что с того?

Это была проблема Курокава-сан. У меня и своих проблем хватало — например, три пустые графы в анкете и расплывчатое, неясное будущее. Не моё это дело — лезть ещё и в чужие.

Но даже после того, как я убрал анкету, рука сама потянулась к телефону, и я полез искать Black Death Butterfly. Везде — в соцсетях, на новостных сайтах, в блогах — люди радовались и шумели по поводу их «возвращения».

И, сам того не заметив, я уже сидел на видеохостинге и смотрел запись старого лайва Black Death Butterfly, где Курокава-сан и Тёно-сан завораживающе переплетались друг с другом.

— огонь, погасший четыре года назад.

Стоило мне приложить ладонь к экрану, как казалось, будто тепло того мгновения проходит сквозь четыре года и касается меня.

И тут кто-то вдруг закрыл экран рукой. Я вздрогнул и вскинулся — прямо передо мной стояла Ринко и внимательно вглядывалась мне в лицо.

— Ч-чего?

— У меня было предчувствие, что ты опять что-то замышляешь.

— Что значит «замышляю»? Я ничего не делал. Это кто-то что-то сказал? Или… а, это Курокава-сан тебе что-то наговорила? Ну, то есть… наверное, это какая-нибудь шутка, да? Ну… в смысле…

— Мне очень не нравится, когда ты начинаешь вот так оправдываться, Мурасе-кун.

Она смотрела мне прямо в глаза, и от этого мне становилось не по себе.

— То, как вы умеете так прямо говорить всё, что думаете… я правда восхищаюсь этой вашей стороной, Ринко-сан, — впечатлённо выдохнула рядом с ней Шизуки.

— В любом случае, Макото-тян, Курокава-сан тебе рано или поздно сама напишет в LINE, и вот тогда ты сразу же в это влезешь, да?

— Да ни за что такого не…

И тут телефон у меня в руке внезапно издал уведомление. От неожиданности я чуть его не выронил.

Сообщение в LINE и правда пришло. Только не от Курокава-сан, а от человека куда более неожиданного: от Кёко Кашмир.

* * *

*

* * *

Я ужинал с Кёко-сан в китайском ресторане в Кита-Икэбукуро.

Учитывая, что место было довольно известным в индустрии, я уже успел напридумывать себе какой-нибудь сверхдорогой ресторан, куда меня и позвали, но, увидев маленькое заведение в углу китайского квартала, наконец расслабился. Внутри было всего шесть тесных столиков, атмосфера стояла спокойная, без всякой аляповатой мишуры. А когда я заглянул в меню, оказалось, что цены тут ещё и вполне умеренные.

— Я тебя так запросто позвала, а ты и правда сразу примчался. Твои родители не будут переживать, что их ребёнок вот так просто ушёл ужинать, даже не предупредив? — спросила Кёко-сан, вытирая руки влажным полотенцем.

— Ну, у нас дома, точнее, мои родители каждую пятницу вместе ходят выпивать, так что принять ваше приглашение для меня вообще без проблем. Хотя, если уж это вы меня позвали, Кёко-сан, я бы вышел, даже если бы была не пятница.

— Знаешь, от того, что ты добавил это в конце, мне начинает казаться, что именно в этом и состоит твой настоящий талант.

— …А? Талант? В чём именно?

Но Кёко-сан лишь улыбнулась и ничего не ответила, снова уткнувшись в меню.

— Я послушала ту новую песню Кубои Такуто.

Как только мы сделали заказ, Кёко-сан будто между делом бросила эту фразу.

— Новую песню Кубои… А, точно. Понятно. И правда, она ведь недавно вышла.

Я всё гадал, зачем она вдруг позвала меня на ужин, и, значит, дело в этом? Когда вчера сообщение от неё так внезапно пришло при девчонках и Комори-сэнсэй, я настолько запаниковал, что сумел ответить только совсем коротко — и даже не спросил, по какому поводу мы вообще встречаемся.

— Ты говоришь так, будто тебя самого это вообще не касается, — усмехнулась Кёко-сан.

— Ну, это ведь не моя песня и всё такое…

— Но в ней намешано много твоих аранжировок, верно? И поёшь там местами тоже ты.

— А, вы заметили.

— Разумеется. Я же тебе говорила, что хотела бы тебя продюсировать, не так ли? Я слушала всё, что ты выпускал, так что сразу поняла: это твоя работа — просто по самому ощущению.

Когда она так это сказала, мне стало немного неловко.

— Но всё равно досадно, что кто-то добрался до тебя раньше меня. Я-то надеялась стать твоим первым партнёром.

Формулировка застала меня врасплох. Мы ведь сейчас всё ещё говорили про музыку, верно?

— Это называли коллаборацией, но у меня ощущение, что эта песня всё равно целиком принадлежит Такуто-сану. И… ну, как бы это сказать… он будто слишком яркий свет, на фоне которого моих красок вообще не видно.

— А вот это я понимаю, — сказала Кёко-сан и залпом опрокинула бокал шаосинского вина. — Короче говоря, это ты спродюсировал Кубои Такуто. Разве не так?

— А? Нет, это…

Я уже собирался сказать «преувеличение», но в последний момент проглотил эти слова.

В музыке я не мог соврать самому себе. Я просто был устроен именно так.

В конце концов, именно я нашёл и материал, и исполнителя. Именно я всё распланировал, с чужой помощью выбил разрешения у агентств и забронировал студию. Именно я каким-то образом свёл всё это вместе и довёл до конца.

Эта песня и правда была моей первой работой в качестве продюсера.

— …Это было очень тяжело. Я вообще не понимал, что именно должен делать. Честно говоря, я не слишком уверен, что смог бы повторить это ещё раз.

— Но шанс есть. Славно.

— …Может быть.

— Любой, кто не боится выходить на сцену, должен быть отстранён от выступлений. И любой, кто не боится продюсирования, тоже должен быть отстранён от продюсирования. В конечном счёте самое важное в продюсере — это способность взять на себя ответственность за то, что было произведено.

— Когда вы так это формулируете, мне становится только страшнее.

— А, придумала. Раз уж ты начисто отверг моё предложение продюсировать тебя, остаётся обратный вариант — чтобы ты продюсировал меня.

— Нет. Нет, ни за что.

И, само собой, ответить я мог только отказом. Да я бы и так не согласился: я, старшеклассник, — и вдруг продюсировать всемирно известную Кёко Кашмир? Меня бы одним давлением раздавило.

— Я же тебе говорила: продюсирование — это просто собирательное название для всей побочной работы. И большинство людей вообще-то не собирается становиться продюсерами. Они просто делают то одно, то другое, берут на себя всё больше задач и ответственности, пока в какой-то момент не обнаруживают, что доросли до такой величины, что уже не могут свободно двигаться, как прежде.

От этих слов у меня почему-то всплыл в голове старый комический образ — лыжник падает, катится с горы и по дороге обрастает всё более и более огромным снежным комом.

— И что, тебе было весело играть музыку с партнёром, которого ты не мог контролировать?

Кёко-сан подняла бокал к глазу и посмотрела на меня сквозь стекло.

На этот раз я смог ответить ей уверенно.

— Да. Было очень весело.

— Вот и хорошо. Потому что это значит, что в тебе есть всё необходимое, чтобы заняться такой работой снова.

Я поднял на неё взгляд и робко спросил:

— Эм… а я хоть где-то говорил, что вообще собираюсь работать в чём-то связанном с музыкой?

Кёко-сан уставилась на меня так, будто не верила своим ушам.

— А какая разница, собирался ты или нет? Ты уже работаешь в сфере музыки, разве не так? Ты на этом уже и денег успел заработать, верно?

— Э-э… ну, это да, но называть это работой — это как-то…

Да, я действительно зарабатывал музыкой, но мне никогда не казалось, что я именно работаю. Скорее наоборот — я всё это время просто делал то, что мне самому хотелось. Никто никогда ничего от меня не требовал. Если воспользоваться словами самой Кёко-сан, я ещё ни разу по-настоящему не нёс ответственность и не тащил на себе никакой ноши. Вот почему мне казалось, что то, чем я занимаюсь, нельзя назвать ни работой, ни настоящим делом.

— Ладно, не надо слишком цепляться к самому определению. Лично я, например, вообще не могу представить тебя занимающимся в жизни чем-то, кроме музыки. Хотя, может, это просто потому, что я тебя ещё недостаточно хорошо знаю.

— Это… не так уж неверно. Я и сам не могу представить себя иначе. У меня ведь и других сильных сторон особенно нет.

И тут как раз принесли первое блюдо — свинину с овощами и орехами. Разговор на время прервался. Было очень вкусно — неудивительно, что это место настолько на слуху.

— Просто я всё-таки только на первом году старшей школы. Наверное, меня просто напрягает, насколько туманно выглядит моё будущее.

Разговор о дальнейших планах, начавшийся ещё вчера, всё ещё сидел у меня в голове, и я не удержался от жалобы.

— Я нарисовала карту пути к своей мечте ещё в средней школе. Но, знаешь, для такого не бывает ни слишком рано, ни слишком поздно.

Она сделала это ещё в средней школе?

Нет, хотя… если речь о Кёко Кашмир, то, наверное, тут как раз нечему удивляться.

— Отец у меня из-за этого довольно нетерпеливый. Всё спрашивает, пойду ли я в профессионалы, — надеется, что я смогу осуществить мечту, которую когда-то не осуществил он сам. Он ведь раньше играл в группе, и, ну… когда он начинает об этом говорить, мне становится не по себе. Но, кстати, Кёко-сан, вы уже в средней школе поняли, что хотите стать музыкантшей?

Наверное, задавать ей такое было не очень уместно — хотя я, конечно, и не собирался превращать эту встречу в консультацию. Просто мне хотелось услышать, как на это смотрят другие люди.

Но ответ Кёко-сан оказался совершенно неожиданным.

— Нет-нет, это не так. Стать музыкантшей вообще не входило в осуществление моей мечты.

— А?

— Более того, я даже не помню, думала ли вообще о том, чтобы быть музыкантшей. Просто в какой-то момент — и все вокруг, и я сама тоже — уже считали, что я ею являюсь.

— Эм… тогда в чём была ваша мечта?

— Изменить мир. Раз Джон Леннон не смог — значит, смогу я. Так я решила в четырнадцать лет.

Я точно читал это в каком-то интервью! Значит, это было не просто позой и не образом — она говорила всерьёз?

— И вот я здесь, а до моей мечты ещё даже не половина пути. Если уж совсем честно — у меня и результатов-то почти никаких нет. А стать музыкантом и всё такое? Это вообще не та мечта, к которой стоит стремиться.

— А?.. П-правда?

Будь здесь мой отец, он, наверное, ужасно бы разозлился, услышав такое.

— Ага. Потому что всё, что нужно, — выпустить хотя бы одну песню, и ты уже можешь называть себя музыкантом. Это же не какая-нибудь профессия с формальной квалификацией. И зарабатывать этим тоже никто не мешает. А вот если твоя цель — собрать полный стадион «Уэмбли» или получить «Грэмми», — вот это уже можно назвать мечтой.

— Это… верно.

— И люди, которые бросают музыку, — они просто перестали. К мечтам это вообще не имеет отношения.

Музыка сама по себе не была мечтой.

Слова Кёко-сан впитывались в меня так легко, будто всегда там и должны были быть.

И чем дольше я об этом думал, тем сильнее мне казалось, что настоящей мечтой скорее было бы как раз что-то не связанное с музыкой — поступить в обычный университет, устроиться в обычную компанию, уставать на обычной работе, проводить обычные выходные на футоне с телефоном в руке… Я почти не мог это представить. Всё было таким расплывчатым, как мозаика, собранная из одного только слова «обычный».

А вот когда речь заходила о музыке, всё, наоборот, становилось предельно ясным.

Я видел себя сидящим перед клавишами в наушниках. Видел, как смотрю на пиано-ролл, напеваю себе под нос мелодию, на ходу импровизирую и торопливо записываю идеи в блокнот. Как беру лежащую рядом гитару, ищу более удачные аккорды, нащупываю лучший грув, а потом собираю всё это вместе и выкладываю в сеть. И как после этого начинает сыпаться отклик — жёсткая критика, пылкие похвалы, тёплые слова.

Из всего на свете именно это было для меня самым ясным и самым настоящим.

— Во всяком случае, я не ожидала, что ты придёшь ко мне с вопросами о будущем.

Кёко-сан выглядела явно позабавленной, разделяя палочками кусочек редисового пирога.

— И, хотя я могу ответить на любые вопросы о музыкальной индустрии, есть одна вещь, которую я не могу тебе сказать: стоит тебе туда идти или нет.

— Ну… чисто гипотетически, вот если бы существовал старшеклассник, который очень любит музыку — сразу уточню, это не про меня, — и он хочет стать музыкантом, но не понимает, что для этого делать… Что бы вы ему ответили, если бы он вас об этом спросил, Кёко-сан?

Не слишком ли грубый вопрос я задал? А может, ещё грубее было уточнять, что это всё гипотетически.

Кёко-сан задумчиво нахмурилась.

— Я вообще не могу представить ситуацию, в которой мне задают подобный вопрос.

— Ну, скажем, если бы этот человек пришёл в музыку потому, что очень восхищался вами, или что-то такое, трогательное.

— Из-за восхищения мной? Хм… ну, тогда это печально.

— А?

Мне даже показалось, что я ослышался.

В какой-то момент улыбка исчезла с её лица.

— Понимаешь, если человек пришёл в музыку из-за того, что восхищался мной, значит, это мой недочёт — ведь выходит, что, услышав ту музыку, которую делала я, он всё-таки не бросил.

Кёко-сан запрокинула бокал, лишь смочив губы последними каплями алкоголя.

— Моя музыка не для того, чтобы вдохновлять людей или дарить им мечты. Она для того, чтобы подавлять, ломать мечты тех, кто сделал музыку своей мечтой. Почему? Потому что каждая мечта, которую я разрушу, ляжет новой костью в мою кучу — а эта куча и будет доказательством моего мастерства.

Мне нечего было ответить.

Я мог только вообразить, сколько раз она до блеска оттачивала собственную красоту именно так — по дороге, вымощенной множеством костей и множеством слёз, ведущей к её революции.

И тогда… что же насчёт меня?

* * *

После ужина я уже потянулся было за кошельком, но Кёко-сан, тихо усмехнувшись, ущипнула меня за руку и сама расплатилась.

— Не хватало ещё, чтобы за меня платил старшеклассник. К тому же это я тебя позвала.

— Ясно… В любом случае, спасибо, что угостили.

— Если считать это небольшой инвестицией, то оно того стоит. Всё-таки, когда я попрошу тебя об одолжении в следующий раз, тебе будет уже труднее мне отказать.

— Ну… уф…

И правда, нет ничего дороже, чем то, что досталось бесплатно. Но что за одолжение она вообще могла иметь в виду? Это же Кёко-сан. Я и так уже заранее представлял, что для меня это наверняка обернётся чем-то хлопотным.

Попрощавшись с Кёко-сан, я направился обратно к станции. Пока ждал поезд, подключил к телефону наушники и снова включил запись лайва Black Death Butterfly.

Там, на экране, две бабочки танцевали в изящном, безупречном тандеме; сходились, ловили друг друга, порхали в такт острому, холодному биту. Я различал татуировки на обнажённых плечах и Курокава-сан, и Тёно-сан…

…чёрного махаона и красного махаона.

Даже когда я закрыл глаза, две эти бабочки всё равно продолжали яростно плясать в бездне под моими веками. Они прожигали тьму огненной спиралью, сплетаясь двойной спиралью и устремляясь к луне наверху.

Но долетят ли они? Или у них кончатся силы — и ветер оторвёт у них тело, крылья, ноги, пока они будут падать с неба?

Я остановил видео и позвонил Курокава-сан.

Трубку сняли только после шестого гудка.

— …Мако? Что случилось?

— Эм… насчёт того лайва… который устраивает Тёно-сан…

— М? А, этого. Я, наверное, просто возьму и отменю…

— Я сделаю это.

— А?

— То, что вы сказали тогда — «выступи вместо меня», — помните? Я говорю, что сделаю это.

* * *

*

* * *

Приходится время от времени напоминать об этом, чтобы никто не забыл, так что повторю ещё раз: я мужчина.

Значит, если мне, мужчине, предстояло соответствовать визуальной концепции Black Death Butterfly — то есть женщин, переодетых мужчинами, — то, по идее, мне достаточно было просто выглядеть как обычно, верно? Я так и думал… по крайней мере до самого дня концерта.

— Ну как тебе? Идеально, правда?

В гримёрке лайв-площадки Комори-сэнсэй сияла от гордости, только что закончив наносить мне макияж.

Я уставился в зеркало и потерял дар речи. Ну разве противоположность противоположности не должна была вернуть всё к норме?

— О боже, Макото-сан! Вы просто слишком милый! Настолько милый, что, если бы вы так выглядели каждый день, моё сердце бы этого не вынесло! — взвизгнула Шизуки с другого конца комнаты.

— И за наряд тоже можешь благодарить меня! — гордо подхватила Аканэ у неё за спиной. — Ты вообще представляешь, как трудно было совместить что-то крутое и острое с миленьким visual-kei? Я ради вдохновения пересмотрела кучу старых лайвов TMR!

Только после её слов я и присмотрелся как следует. На мне была блуза старого фасона с широкими рукавами, поверх неё — приталенный жилет, туго стягивавший талию, а ниже — чёрные хот-пэнты и вызывающе блестящие колготки. Весь образ напоминал более молодого и дикого Нисикаву Таканори. На лице у меня были тёмная помада и тени, а в ухе поблёскивал крупный шип.

И тут в комнату вошла Курокава-сан и остановилась, оценивая мой вид.

— Ну надо же. А кто-то у нас сегодня прямо сияет.

Если уж отвечать честно, то Курокава-сан сияла куда сильнее. На ней всё было чёрно-серебряное, облегающее, и от этого она походила на обнажённый клинок. Её топ без рукавов открывал татуировку с махаоном на плече, а макияж, хоть и был не таким тяжёлым, как у меня, только подчёркивал её и без того резкие, красивые черты лица. Глядя на неё такой, я уже совсем не удивлялся, почему у неё когда-то было столько фанатов.

— Значит, это ты постаралась, Комори? Очень хорошо. Спасибо, что помогла.

— Да что вы, пустяки. Не каждый же день тебя бесплатно пускают на легендарный концерт-воссоединение, — с восторгом отозвалась Комори-сэнсэй.

К моему удивлению, Комори-сэнсэй знала Black Death Butterfly ещё с давних времён — Курокава-сан была знакома с ней как со студенткой младших курсов у Ханадзоно-сэнсэй, и, похоже, они не раз пересекались.

Дверь в гримёрку снова распахнулась; на этот раз вошла Тёно-сан.

— Там уже полно народу. Остальные группы тоже скоро подтянутся, но с таким столпотворением им будет трудно пройти.

На Тёно-сан было что-то похожее на наряд Курокава-сан, но ни в чём ей не уступавшее; сочетание красного и чёрного отдавало жаркой опасностью, будто стоит приблизиться — и обожжёшься. Тот же самый дух исходил и от её гитары ESP с узором в виде багровых языков пламени.

И именно эта женщина перевела взгляд на меня.

— Эй, а тебе, оказывается, вполне идёт. Но тебе не обязательно было так выряжаться — ты ведь у нас всего лишь саунд-инженер.

Под «саунд-инженером» Тёно-сан имела в виду человека, отвечающего за заранее запрограммированные партии. Само название роли звучало так, будто речь идёт о типичном закулисном сотруднике, который на сцене вообще не появляется, но сегодня Black Death Butterfly состояли только из Курокава-сан на вокале и Тёно-сан на гитаре, а значит, кто-то должен был управлять секвенсором прямо на сцене, параллельно с их выступлением. На этом концерте-возвращении я добровольно вызвался взять на себя эту роль… по крайней мере, так выглядела официальная версия…

— А, эм… простите, что не сказал раньше, но вообще я буду не только саунд-инженером. Я ещё и выйду на сцену.

Глаза Тёно-сан слегка расширились.

— Это ещё что значит?

В её тоне не было упрёка, но и доброжелательным его не назовёшь; скорее, так разговаривают с кошкой, которая пытается стащить еду со стола.

Пока я лихорадочно думал, как бы объясниться, Курокава-сан заговорила за меня.

— Это значит, что он поднимется с нами как ещё один музыкант. Подумай сама: с нами сегодня Мурасе Макото из PNO, у него даже свои клавиши есть — разве не жалко держать его где-то на заднем плане?

Тёно-сан перевела взгляд с одного из нас на другого.

Потом её плечи опустились, и она тихо пробормотала:

— Теперь понятно. Вы с самого начала это задумали и молчали до последнего, чтобы я уже не могла отказаться, да?

Я слабо кивнул. Всё было именно так.

— Ну, раз уж я сама недавно сделала примерно то же самое, жаловаться мне и правда не на что.

За неделю до этого Тёно-сан по сути провернула то же самое — а именно объявила в интернете, что будет выступать вместе с Курокава-сан. Мне, правда, от этого легче не стало.

— Ладно. Если концерт пройдёт хотя бы так же хорошо, как сегодняшняя репетиция, этого мне будет достаточно.

Но после слов Тёно-сан я вскинул голову и в ответ бросил на неё упрямый взгляд. Её глаза, смотревшие на меня, вонзались, как гвозди.

— Тогда я дам вам выступление в десять раз лучше.

— Неужели? Пока ты не утянешь ко дну меня и Курокаву, можешь делать что хочешь.

Бросив эту реплику напоследок, Тёно-сан вышла из тесной гримёрки.

Само собой, я и не собирался никого тянуть вниз. Иначе я бы вообще не упрашивал Курокава-сан так настойчиво.

— Ладно, у меня перед концертом ещё остались дела, так что я тоже пойду, — добавила Курокава-сан и вышла вслед за Тёно-сан.

Через несколько секунд из коридора донеслись девичьи визги.

— А-а! Это же правда Black Death Butterfly! Я ваша огромная фанатка!

— Сегодня будет легендарная ночь! После такого я могу умереть счастливой!

— О-о-о, пожалуйста, можно автограф? Нет, стойте, лучше распишитесь прямо у меня на теле! Пожалуйста?!

Я подошёл к двери и приоткрыл её, чтобы выглянуть в коридор. Там Курокава-сан и Тёно-сан уже окружила группа девушек студенческого возраста с гитарными кофрами за плечами. Они буквально кипели восторгом, вертясь вокруг них.

— Похоже, это одна из групп, которая сегодня тоже играет, — сообщил я, вернувшись в комнату.

— Да, популярность у них, конечно, мощная. Неудивительно, что билеты разлетелись мгновенно, — тихо выдохнула Аканэ.

— А ведь если подумать, это будет наш первый раз, когда мы увидим Макото-сана на сцене со стороны зрительного зала! — возбуждённо воскликнула Шизуки. — И он ещё и так красиво переодет, что уже трудно понять, мальчик он или девочка! О-о, а если представить, что его зажимают между собой две прекрасные женщины, переодетые мужчинами… его пол перевернётся, как фишка в Отелло? Но если он сам одет как девочка, переодетая мальчиком, тогда это что, мальчик, переодетый девочкой… то есть как обычно? О нет, я совсем запуталась…

Как ни странно, именно от того, что Шизуки вела себя как обычно, мне стало немного спокойнее.

— О, о, Мурасе-кун! Можно я выложу твою фотографию в Instagram? Ну пожалуйста? Я просто обязана поделиться своим шедевром! — горячо попросила Комори-сэнсэй.

Отказать ей у меня не вышло — в конце концов, это я втянул её во всё это по собственной прихоти.

И наконец Ринко, до сих пор молча разглядывавшая меня с ног до головы, произнесла:

— Только не вздумай использовать выступление как предлог, чтобы украдкой кого-нибудь поцеловать. Это всё равно считается сексуальным домогательством.

— Я не собирался!

* * *

Подвальная лайв-площадка Moon Echo вмещала до трёхсот человек. Благодаря расположению — всего две минуты пешком от станции Хигаси-Синдзюку и семь от станции Синдзюку — место считалось одной из самых удобных лайв-площадок в Токио. С другой стороны, у большинства любительских групп обычно просто не бывало столько публики, чтобы заполнить её до отказа.

Но в тот вечер народу явно было больше трёхсот — скорее уж под пятьсот. Похоже, как только разнеслась новость о том, что Black Death Butterfly дают концерт-возвращение, в Moon Echo под давлением спроса пустили в продажу дополнительные билеты и каким-то образом сумели впихнуть в зал ещё больше людей.

И ещё более странной — почти удушливой — атмосферу делало то, что основную часть публики в тот вечер составляли молодые женщины в готических нарядах. Чёрные, красные и серебряные оборки, сверкающие аксессуары, будто шевелящиеся в темноте на их телах. Название Black Honeybees подходило им просто идеально.

Разогревала публику другая группа; она вполне справилась со своей задачей — и завела зал, и как следует его прогрела. Когда их сет закончился, сотрудники Moon Echo, пользуясь шумом и приглушённым светом, быстро вбежали на сцену и принялись переставлять всё для следующего выступления.

Мои любимые Yamaha и Korg стояли, как обычно, на двухъярусной стойке перед барабанной установкой, которая сегодня так и должна была остаться без дела. Рядом с клавишами стоял стол с моим ноутбуком и микрофонная стойка; заметив микрофон, Тёно-сан повернулась ко мне.

— Ты ещё и петь собираешься?

— На репетиции я этого не делал, но сегодня — да.

— Хм, понятно. Ну, у Курокавы голос всё-таки ниже, так что, наверное, твой вполне впишется.

Тёно-сан, похоже, прекрасно умела держать лицо. Я легко мог представить, как она с тем же самым невозмутимым выражением смотрела, как участники Black Death Butterfly один за другим уходят из группы.

— Но давай сразу проясним: на гитаре я играю только ради Курокавы.

Любая вокалистка, наверное, была бы счастлива услышать такое от своего гитариста. По крайней мере, мне так казалось.

Однако…

— Да, разумеется. Я понимаю.

…сегодня ночью я пришёл сюда, чтобы забрать всё.

Я отниму вас у Курокава-сан. И отниму Курокава-сан у вас.

Один из сотрудников Moon Echo поднял руку; по его сигналу весь зал погрузился в темноту, и пространство превратилось в настоящий улей — Black Honeybees зажужжали от возбуждения.

Я осторожно поднялся на сцену, стараясь держаться ниже, и запустил на ноутбуке секвенсор; мне почти виделось, как пульс электричества бежит по его цепям, как кровь по венам.

Если подумать, с синхронной группой я на сцене уже выступал, но с полностью запрограммированной песней и ритм-дорожкой — это было впервые. «Значит, сегодня у тебя дебют?» — беззвучно шепнул я ноутбуку. — «На тебе сегодня бас и барабаны. И не приглушай, как обычно, этот роковый звук. Пусть та электроника, что мы варили последние три дня и три ночи, рвёт, партнёр.»

Когда я закончил подготовку и выпрямился, по обе стороны от меня уже стояли две тени.

Одна притянула к себе микрофонную стойку. Другая подхватила лежащую рядом гитару и накинула её на плечо.

В темноте расправили крылья красная бабочка и чёрная бабочка. Им предстоял поединок-танец.

И вдруг сцену залил свет.

Два силуэта, отпечатавшиеся у меня в глазах, обрели плоть, а дальше за ними открылся рой Black Honeybees.

Я понял, что Курокава-сан подаёт мне знак, даже не оборачиваясь. Она не сделала ни единого движения — и всё же я услышал её команду. Может быть, именно ради этой первой команды ночи все и собрались здесь: чтобы услышать слова искупления, благодарности и утешения после четырёх лет жажды.

Но эти две королевы были не столь милосердны.

Я провёл рукой по ноутбуку, и полоса побежала по пиано-роллу. Зал наполнил звук, похожий на жужжание насекомых, — он проглотил и смял взорвавшиеся крики восторга, — а затем звуковое давление сместилось и стало тяжёлой, однородно-холодной синтетической струнной подкладкой.

Тёно-сан чувственно прижала ладонь к наушникам, поправляя хват медиатора. Раздался щелчок — звук, слышный только нам, — и он подал сигнал к старту ритма.

Тьму разорвал яркий, искажённый звук.

Багровая бабочка безумно заметалась по всему диапазону, который могли дать шесть струн и двадцать два лада. Нам, простым людям, было почти невозможно уловить её след — 220 BPM были уже не танцем, а бурей, расплавляющей сознание. Для меня, запершегося в собственном раю, это был шторм, с каким я ещё никогда не сталкивался; для зрительного зала — кипящее, перекатывающееся море.

А потом это море сковал певческий голос — сковал и разнёс на куски.

Я ещё никогда не видел её в таком виде — согнувшуюся пополам и воющую. Не осталось и следа от той молодой женщины, что так рано ушла из музыки и теперь наблюдала за группами из-за студийной стойки. Передо мной был воин — с ещё не затянувшейся раной, от которой алела вся спина, и с голосом, пронзающим меня насквозь. Выходит, не только я один прятал козыри от репетиции: то, что я слышал сейчас, делало даже гвоздь или пулю чем-то мягким — это был гидромолот, вгрызающийся глубоко в землю, прошивающий кору моего сознания, чтобы выпустить наружу бурлящую внутри магму.

И всё же, даже пока этот гидромолот выбрасывал волны жара, грозя расплавить весь зал в одно целое, я ощущал какую-то резкую, одинокую стынь.

И при всём при этом… с таким голосом она всё равно бросила музыку, — пронеслась у меня ледяная мысль.

В каком-то смысле её голос даже ближе стоял к моему идеалу, чем голос Аканэ. В нём идеально смешивались пламя мальчишеской горячечной тоски, мимолётность исчезающей девичьей красоты, гибкость молодости… и горечь, которой у Аканэ не было. В каком-то смысле это было высокомерие, присущее правителю.

Она и правда родилась для того, чтобы купаться в свете, в криках, во взглядах, направленных в центр сцены.

И всё же она сама решила уйти из музыки.

Почему?

Ни одна из бабочек мне не отвечала. Они просто продолжали петь, танцевать, разжигать толпу и разносить пламя. Если я хотел понять ответ, мне предстояло добыть его самому.

Живая масса публики между куплетами переливалась и ходила волнами. Сотни рук, поднятых в воздух, качались в такт подпрыгивающему гитарному соло, как деревья, осыпающие лепестками тёмную пустоту неба. Эта сцена была кульминацией общего труда бабочек и медоносных пчёл — ночью мечты этих женщин.

И я шагнул прямо туда. Осторожно, первым пробным шагом — вкрадчивыми фразами между струн, словно дым из органа.

Заметила это только Тёно-сан.

Её обнажённое плечо дёрнулось, и она чуть повернулась; я повторил мелодию гитарного соло, заполняя место, которое бурный, яростный ритм оставлял пустым, дыхательной контрмелодией. Я не отстану здесь. Этот поток не обгонит меня и не исчезнет из моего поля зрения.

А когда начался третий припев, я врезался в гармонию, изначально написанную на двоих.

Все почувствовали дрожь моего вступления — и зал, и Курокава-сан, и Тёно-сан.

Музыка… никогда не была состязанием, никогда не была схваткой; в мире, где имеет значение только резонанс, просто не существует ни победителей, ни проигравших. Есть лишь краткая иллюзия, рождающаяся из гармонии.

И всё же её можно убить. Можно осквернить изнутри. Можно расплавить, можно сжечь дотла, можно так изодрать, что она уже никогда не поднимется. Это был яд, которого жаждали слушатели, и он приносил радость сердцу певицы.

Музыка не была чем-то, что дарит людям мечты.

Я вспомнил слова Кёко Кашмир.

Мечты — это смутные видения, что мерещатся полумёртвому разуму. А я был здесь для того, чтобы их отнять — отнять эти мечты и жизни вместе с ними.

Курокава-сан обернулась, и кончики её серёг прочертили дугу света. Она указала на меня пальцем, и прожектор тут же ответил ей, упав мне прямо в лицо.

Ты — вторую песню. Пой, — будто говорила она.

Я наклонился вперёд, отвечая ей, и подтянул губы к микрофону.

На кратчайший миг ритм-дорожка оборвалась, вспоров дыру в страсти, заполнившей зал. Я тут же ухватился за этот провал и влил в него скачущий синт-брассовое арпеджио с дурманящим фейзер-эффектом.

Когда в микрофон прорезался мой голос, он рассёк зал, как волну. Следующей песней была одна из фирменных концертных вещей Black Death Butterfly — открывающий трек их первого альбома — и Black Honeybees жадно впитали яд, который я подал им как нектар.

Перед глазами промелькнула багровая вспышка.

Тёно-сан развернулась ко мне лицом. Её пальцы тут же выбили рифф, плотно следовавший за фразами, которые исторгали мои обезумевшие пальцы.

И тут вломились тарелки.

Они ворвались, как новая кровь, пошедшая по венам. Остановить это уже было невозможно. А затем ко мне в пение вступила Курокава-сан; её голос перехлестнул мой, будто она бросала мне вызов — перепрыгни с одной мчащейся машины на другую на бесконечной трассе, если сможешь. Отступать я не собирался. И мы втроём, смеясь и толкаясь плечами, ринулись в этот тоннель жара и крови.

Ещё до следующего вдоха я уже знал — знал, куда рванёт электрический ток гитарного соло, какого цвета будут сыплющиеся из него искры, какие следы оно прочертит по тёмной стене. Будто каждый нерв в моём теле превратился в стальную струну, а Тёно-сан проводила пальцами по их длине.

Я почти не знал её, и всё же в то краткое мгновение мне казалось, будто мои пять чувств были связаны с её чувствами с самого рождения. Это была пугающая иллюзия, но в то же время приятная — всё-таки впервые мы встретились всего десять дней назад.

Но ради таких мгновений вообще и существуют гармонические аккорды и ритм.

Вся музыка существует ради этой мимолётной иллюзии, когда весь мир на секунду тает и смешивается в одно целое.

Я скользнул ладонью вниз по клавишам, будто стирал накопившийся жар глиссандо, а затем закончил песню, трижды ударив по самой высокой ноте октавы.

Обрушившиеся на нас крики были настолько мощными, что казалось, сейчас расколют мне голову; я пошатнулся назад и плечом врезался в стоящую позади ударную установку.

Курокава-сан снова повернулась ко мне.

На этот раз она посмотрела мне прямо в глаза и улыбнулась. Пот на её лице сверкал под светом прожектора.

А Тёно-сан тем временем безразлично опустила руку, державшую гриф гитары, окинула меня коротким оценивающим взглядом, а потом дёрнула подбородком в сторону ноутбука.

Следующую запускай, — будто говорила она.

Я положил руку на трекпад и быстро защёлкал по нему.

Третья песня началась с длинной, тонкой как нить какофонии — будто разноцветная морская вода постепенно заполняла весь зал. Затем в полуритме подполз заводской шум, и сотни людей в зале начали хлопать под бит.

Перед тем как спеть первую строчку, я повернулся к Курокава-сан — от губ к губам.

А дальше… снова твоя очередь.

Красная бабочка и чёрная бабочка вновь описали полуокружности и развернулись к публике, после чего нырнули прямо в неё — всё глубже и глубже в бурлящие, мутные сны собравшихся медоносных пчёл.

И я вдруг поймал себя на противоречивой мысли — пусть бы это продолжалось вечно. В конце этого сна нас ждала только одна жестокая черта на песке: перейти её или остаться по эту сторону. Ах, если бы можно было забыть о ней. Разрушить её. Или просто навсегда застрять в такой ночи. В конце концов я оставил эти мысли при себе и только выплеснул яростное тремоло поверх протяжного рёва гитарных гармоник.

* * *

*

* * *

— Мы вышли в плюс. Что, в общем-то, неудивительно.

С этими словами Курокава-сан протянула Тёно-сан коричневый конверт. Та открыла его, быстро перелистнула купюры и убрала всё в карман гитарного кофра — и всё это с совершенно равнодушным лицом.

После концерта мы собрались в тускло освещённой комнате хранения оборудования на первом этаже Moon Echo. Было холодно — болезненно холодно, — и пот, всё ещё липший к коже, казался шипами, вонзающимися в тело и напоминающими мне, что на дворе январь. Курокава-сан хотела поговорить наедине, так что заранее выгнала всех остальных.

И вот теперь мы втроём стояли здесь, даже не переодевшись, всё ещё в сценических костюмах и с макияжем на лице.

Я до сих пор чувствовал, как по пальцам и по ушам прокатываются вибрации фантомного эха; приятное онемение доходило до самых кончиков волос.

И всё же мне, наверное, не следовало здесь находиться; я чувствовал, что эти двое собираются обсудить что-то важное — что-то такое, чего посторонним слышать не положено. Но Курокава-сан, похоже, уловила моё состояние и заговорила первой.

— Тебе здесь самое место, Мако. Сегодня ночью ты один из нас. К тому же нам нужен свидетель.

От мысли, что я увижу итог собственных действий своими глазами, мне стало одновременно и благодарно, и тревожно. Свидетель, да?.. — подумал я, опуская взгляд.

Первой заговорила Тёно-сан.

— Всё выглядит неплохо. Похоже, они в полном восторге от того, что возвращение вышло идеальным.

Она протянула нам телефон; кажется, только что смотрела посты фанатов в сообществе. На лице Курокава-сан появилось сложное выражение.

— …Это хорошо. Я надеялась, что в конце смогу хотя бы оставить им хорошие воспоминания.

Тёно-сан молча поджала губы, наблюдая за губами самой Курокава-сан. Через мгновение она заговорила снова.

— …Твой голос не стал хуже. Если уж на то пошло, он только лучше стал — ты ведь всё это время продолжала тренироваться, да? И ты сама видела зал: они были в полном восторге. Тогда почему ты говоришь об этом так, будто всё уже кончилось?

Курокава-сан поднялась на ноги под её взглядом. Наверное, ей хотелось больше всего на свете просто отвернуться, но какая-то гордость — или упрямство, связанное именно с их отношениями, — не позволяла ей этого сделать.

— …Это трудно объяснить.

Пробормотав это, Курокава-сан большим пальцем указала на меня.

— Вот этот — как тебе его игра?

Тёно-сан нахмурилась и склонила голову набок; похоже, она всё это время — вплоть до самого выступления — недоумевала, зачем Курокава-сан вообще притащила с собой постороннего, то есть меня.

— Как мне его игра? Он… чертовски хорош. Так что, видимо, за всей его наглостью всё-таки стоит настоящее мастерство. Даже при том, сколько у него было времени, он всё равно сумел разобраться, как устроены наши песни. Прижал там, где надо, и не тронул то, к чему лезть не следовало. Если не считать сольных мест, он следил, чтобы не лезть впереди нас. Слушай, если он согласится работать за небольшие деньги, я бы и дальше не отказалась поручать ему подклад, хотя пока не уверена, что он нам подходит…

Тёно-сан резко оборвала себя на полуслове.

Остановила её печальная улыбка, появившаяся на лице Курокава-сан.

— То, что ты после восхищения сразу начинаешь думать обо всём этом, и значит, что ты из таких людей.

— Что ты имеешь в виду?

Лицо Курокава-сан вдруг смягчилось, будто с неё спала какая-то тяжесть, и она перевела взгляд с Тёно-сан к потолку. Похоже, наконец решила, что больше не обязана упрямиться.

— Понимаешь, когда я услышала, как поёт Мако, я просто подумала: «Как же это потрясающе», — и всё. Больше ничего.

Когда жар выступления уже улетучился и оставил моё тело выжатым и пустым, эта беспощадно прямая оценка Курокава-сан тупо отозвалась во мне болью.

— И на этом всё заканчивается. Как человек, которого чужая музыка способна полностью захлестнуть и оставить в полном удовлетворении, я просто не испытываю нужды создавать свою. И то же самое я чувствую, когда слушаю твою гитару: «Ничего себе, она потрясающая», — и всё.

Наверное, это был первый раз, когда Курокава-сан дала мне настолько прямую оценку…

…и всё же радости во мне не было.

Была только пустая, одинокая боль.

— Такому человеку, как я, просто ничего не остаётся. Дрянь, конечно, но я так и не смогла перейти эту черту. И в конце концов всё, что мне остаётся, — это провожать вас.

И человеком, которого эти слова пронзили и ранили сильнее всех, без всяких сомнений, была именно Тёно-сан.

Она не ответила ни слова. Ей и не нужно было отвечать; в том, что озвучила Курокава-сан, не было ни лжи, ни преувеличения. Эти слова достигли Тёно-сан и отозвались в ней так, будто их сердца когда-то и впрямь били в унисон.

И в конце они обменялись своим последним, будничным и всё же прекрасным жестом прощания: Тёно-сан мягко положила ладонь на чёрную бабочку на плече Курокава-сан, а Курокава-сан в ответ накрыла рукой красную бабочку на плече Тёно-сан.

Это было последнее прикосновение — без прежнего жара.

После того как Тёно-сан ушла, в комнате хранения ещё долго висела странная атмосфера. Расслабленная — чуть тёплая, покалывающая, — и в то же время холодная.

Я не знал, что мне делать и что говорить, но в конце концов вышел обратно в коридор, оставив Курокава-сан позади — одну.

Но уже почти закрыв за собой дверь, я оглянулся и увидел, как Курокава-сан проводит пальцами по микрофонной стойке у стены. Будто пыталась прочитать по ней имя того, что лежит за пределами этой невидимой земли.

* * *

Девушки ждали меня у тротуара прямо перед Moon Echo. Все трое кутались в пальто и свитера, и от этого я снова остро почувствовал, что сейчас всё ещё зима и что жар возбуждения после выступления уже почти целиком выветрился из моего тела. Я поспешно натянул дафлкот, который до этого нёс под мышкой.

— Макото-сан!

Первой меня заметила Шизуки и, помахав рукой, тут же подбежала.

— …Вы чего до сих пор здесь? Я же сказал вам идти домой, потому что не знал, когда освобожусь.

— Ну естественно, мы ждали, чтобы устроить на тебя засаду! — странно воодушевлённо ответила Аканэ. — Ты что, не знаешь? Бандо-гяру всегда караулят visual-kei группы после выхода. Я давно хотела хоть раз такое попробовать!

— По крайней мере Black Honeybees вели себя на удивление смирно, — сказала Ринко, глядя в сторону станции. — Похоже, у них жёсткие правила этикета, и участникам не разрешают болтаться у выхода, поджидая группу. Так что все быстро разошлись.

А, вот почему вокруг никого нет, — подумал я, оглядывая улицу. Впрочем, если бы тут толпилось столько разодетых, возбуждённых людей, местные жители наверняка бы попросту перепугались.

— Да ладно с ними; сегодня вы были невероятны, Макото-сан, просто невероятны! Я думаю, на следующем лайве вам тоже нужно одеться точно так же, а мы тогда в поддержку вас сами переоденемся мужчинами!

— Но это же… тогда будет выглядеть так, будто мы просто копируем Тёно-сан.

— Кстати, а где Курокава-сан и Тёно-сан? Ты же только что был с ними. Они что, пошли праздновать? — спросила Аканэ.

Я в ответ только покачал головой.

У меня не было сил всё это объяснять.

— Кажется, у них там какие-то дела, — уклончиво сказал я.

— Хм. А я надеялась, что одна очень богатая владелица здания угостит нас ужином, но ладно, — заметила Ринко. — Раз уж нас только четверо, пошли, как обычно, в «Макдоналдс»?

И, сказав это, девушки направились к переходу, тесно сбившись вместе.

— Так вот, как я и говорила, риффы Тёно-сан в третьей песне были просто бешеные — она всё играла даунпиком! Вот бы мне такую технику.

— Ну, мы всё равно не играем песни в таком темпе. Хотя, если подумать, играть бэкбит с такой скоростью на бочке вообще возможно только при секвенсорной подкладке… То, как Макото-сан использовал это отсутствие грува, — не ожидаешь меньшего от его аранжировок!

— А мне показалось, что в начале и в конце тембра будто мелькало что-то кларнетовое, почти как маленькое соло. Было очень интересно. Вы это сами сделали? Если для этого есть какой-то эффектор, не могли бы вы потом мне сказать?

Следуя за девушками на небольшом расстоянии, я задумался.

Даже после того, как они уже всё это услышали, говорили они всё равно только о самой музыке.

Впрочем, сам я был не лучше. Ведь даже похоронив Black Death Butterfly собственными руками, я всё равно думал только о музыке: удастся ли мне ещё когда-нибудь использовать ту оркестровую подкладку? А если немного переработать её и пустить в другую музыку?..

Из тех самых людей, — сказала Курокава-сан.

Наверное, она была права. Потому что для нас, тех, кто в этом живёт, мечта казалась реальнее самой реальности.

Я обернулся на вход Moon Echo.

По ту сторону стеклянной двери, у стойки, я различал один-единственный силуэт. Он срывал со стены старые афиши и вешал новые; эта огненная ночь подходила к концу, а вместе с ней место под пляшущей циклорамой переходило к следующим выступающим, к следующему концерту.

И, когда свет сошёл с неё, продолжала ли она мечтать о том, чтобы стать бабочкой? Или теперь уже бабочка мечтала стать ею? Этого не мог знать никто.

Спокойной ночи.

На самом шве между мирами я шёпотом направил эти слова в сторону реальности, а затем развернулся и побежал догонять девушек — туда, к мигающему зелёному свету.