Недавно я прочитал роман об одной старушке, которая ещё при жизни сама подготовила себе похороны.

Она специально хотела, чтобы на поминках поставили «Eleanor Rigby» The Beatles — выбор вполне подходящий, ведь в этой песне поётся о похоронах одинокой пожилой женщины. Я до сих пор помню, как по спине у меня побежали мурашки, когда я дошёл до места, где она сама выбирала себе эту песню.

И тогда я задумался: а что бы выбрал для себя я?

Раз уж я музыкант, может, у меня на похоронах тоже должна звучать моя собственная музыка?.. Хотя постой, разве это не значит, что мне сперва нужно хотя бы написать одну песню, которая подошла бы для похорон? Я как-то читал новость о рок-музыканте, на чьих похоронах поставили бодрые рок-композиции, и всё это превратилось в жизнеутверждающее прощание с умершим, устроенное пришедшими. Правда, потом в некрологе рядом с этим красовалось что-то вроде «Посмертное имя: XXX-инкодзи», и от этого возникало странное чувство несоответствия. Как бы там ни было, похороны по своей природе — дело серьёзное и мрачное, так что я бы, наверное, всё же хотел чего-то более тихого и торжественного.

Хотя, если уж смотреть на вещи трезво, мне-то какое дело, что будет происходить на моих собственных похоронах? К тому моменту я уже буду мёртв.

К тому же похороны устраивают не ради мёртвых, а ради живых. А значит, именно живым и решать, как их проводить — и проводить ли вообще. Если честно, я бы и сам не хотел, чтобы после моей смерти устраивали похороны, и на чужие тоже ходить не хотел бы.

В общем, для таких мыслей я был ещё слишком молод, но… зимой, когда мне было шестнадцать, мне всё равно пришлось столкнуться со смертью лицом к лицу.

＊

Временно оставив группу, я снова оказался у себя в комнате — в наушниках, уставившись на пиано-ролл в секвенсоре на компьютере и глубоко погрузившись в мысли. Конечно, живые выступления — это здорово, и нет ничего лучше, чем стоять под ослепительным сценическим светом, слышать оглушительный рёв публики, бренчать по струнам и петь в микрофон, но по-настоящему я любил именно сочинять музыку. Так что теперь я сидел один в своей комнате и копался в самом себе, выискивая звуки, которые можно было бы сложить вместе. Чаще всего ничего не складывалось, и я повторял всё снова и снова; иногда доходило до того, что я удалял вообще всю проделанную работу и начинал с нуля. А бывало и так, что я просто закрывал глаза, пытаясь уловить гудение неподвижного ветра; ждал, ждал, а потом в отчаянии хватался за едва ощутимую мелодию, скользнувшую по кончикам пальцев. Она не падала с неба — нет, она лежала где-то глубоко под землёй, во влажной тьме, и открывалась только после того, как я голыми руками выкапывал её, пока под ногти не забивалась грязь. Оттого она становилась лишь драгоценнее… и именно поэтому я никогда не мог перестать сочинять; всякий раз, когда мне удавалось довести что-то до состояния, которым я был доволен, я радовался так, что едва не терял сознание.

А теперь, что ещё важнее, у меня были люди, которые хотели услышать это как можно скорее.

Так что, как только песня дорендеривалась, я загружал её на общий сервер группы, а потом писал об этом в чат LINE.

Но в тот день в чат написала ещё и Ринко.

— Я тоже написала песню.

Удивившись, я сразу нажал на файл с её новой композицией.

На следующий день за обедом мы, само собой, первым делом заговорили именно о новой песне Ринко.

— Ты и правда написала песню, Рин-тян? Я в шоке!

— Ну, это ведь самый минимум, который надо уметь, так что…

— По-моему, песня хорошая, но я не уверена, насколько она подходит под звучание группы; ключевой будет Кая-сан.

— Именно поэтому мне и понадобится помощь всех. Я ещё подумала, что мне стоит немного поучиться играть на гитаре; для сочинения это тоже пригодится.

— О, тогда давай как-нибудь вместе сходим в музыкальный магазин! Я обожаю помогать людям выбирать новые инструменты!

Тем временем я молча перечитывал ноты у себя в телефоне.

— Что-то не так, Мурасе-кун? Неужели моя песня оказалась лучше, чем ты ожидал, и теперь ты почувствовал, что тебе здесь больше нет места?

— А? Да нет, не совсем.

В целом она была недалека от истины; если остальные умеют не только так играть, но ещё и сами писать музыку, то я и правда здесь особо не нужен.

— Но, Макото-тян, раз ты ушёл из группы, значит, тебе и деваться теперь особо некуда, да?

— Угх… Ну, в общем, не поспоришь, но…

— Ничего страшного, ведь у Макото-сана всё ещё есть важная роль — быть моей усладой для глаз!

— А нельзя просто поставить картинку на телефон?..

— Так я уже и поставила, конечно!

А? Серьёзно? Это уже как-то жутко… Постой, это ведь снимок с того раза, когда я переодевался на фестивале культуры?! Удали немедленно!

— Итак, Мурасе-кун, теперь, когда ты свободен от дел группы, похоже, ты наслаждаешься беззаботной холостяцкой жизнью и располагаешь уймой свободного времени.

Почему-то Ринко заговорила чересчур официальным тоном.

— Ну… да, наверное, можно и так сказать.

— Тогда, полагаю, ты не возражаешь взять на себя полную ответственность за репетиции кантаты к музыкальному фестивалю?

— Чего-о-о?!

— В конце концов, у меня нет того свободного времени, которое, похоже, теперь есть у тебя.

Главным событием музыкального фестиваля в третьем триместре был школьный конкурс хоров, но помимо этого ещё планировалось специальное исполнение баховской кантаты силами тех, кто выбрал музыку как факультатив, и добровольцев. Разумеется, целиком мы её играть не собирались, но даже одна только хоровая часть требовала огромной работы — не говоря уже об организации всех репетиций.

— Мурасе-кун, ты возьмёшь всё на себя? Ух ты, огромное тебе спасибо! — Комори-сэнсэй широко улыбнулась, и по её лицу было видно, как сильно она облегчённо вздохнула.

Ничего удивительного: ей было всего двадцать два, она только-только окончила колледж и с этого триместра заменила Ханадзоно-сэнсэй; свалившаяся на неё ответственность за постановку баховской кантаты наверняка казалась ей непосильной.

Вот только для меня от этого задача легче не становилась.

— Без твоей помощи будет тяжело, Ринко. Мне ещё и аккомпанемент нужен, между прочим.

— Раз уж речь только о репетициях, уверена, ты справишься и сам, Мурасе-кун. К тому же не забывай, что я буду чрезвычайно занята подготовкой к нашему рождественскому лайву — особенно теперь, когда в такой момент лидер нашей группы взял и ушёл.

— Ага… это моя вина…

— И вообще, почему бы тебе не взять на себя и аккомпанемент на самом выступлении? Лично мне кажется, что кантата с одним только фортепиано в сопровождении будет смотреться довольно бледно; разве не лучше, если её исполнит целый оркестр?

— Чего?! И ты хочешь, чтобы я один всё это сделал?! Ты ведь помнишь, что музыкальный фестиваль будет только в третьем триместре? Не может быть, чтобы к тому времени у тебя всё ещё не нашлось свободного времени, Ринко.

— Видишь ли, это будет зависеть от лидера нашей группы. Если он не вернётся после рождественского выступления, я не знаю, будет ли у меня тогда вообще свободное время.

— Ага… прости…

— И ещё мне хочется улун. Сходи купи мне.

— При чём тут вообще то, что ты делаешь из меня мальчика на побегушках?!

— Просто из-за того, что лидер нашей группы ушёл, я так нервничаю и переживаю, что у меня нет сил даже самой купить себе питьё.

— Ага… и мне правда за это очень жаль… Стой, ты что, собираешься теперь давить на мою совесть всю оставшуюся жизнь?

— Да. И что?

Ринко ответила вообще без колебаний. Серьёзно, что с этой девушкой?!

Когда я сказал, что ухожу, она вроде бы ничуть не расстроилась, но теперь я начал подозревать, что просто сдерживалась. И всё же вина и правда была на мне, так что я не мог просто сделать вид, будто ничего не слышал…

И тут Комори-сэнсэй заговорила виноватым голосом:

— Вообще-то это я тут ненадёжная, так что ответственность должна взять на себя я. Я схожу с тобой за напитками, Мурасе-кун.

— Простите?..

За что именно она собиралась брать ответственность? Если ей и правда было так неловко, то разве не следовало просто сходить самой вместо меня, а не вместе со мной? Конечно, учительнице я такого сказать не мог.

Так что мы с Комори-сэнсэй уже направились к двери, но тут недовольно заговорила Ринко:

— Тогда я тоже пойду.

— А? Если ты всё равно идёшь, так почему бы тебе просто самой не сходить?

— Тогда не будет смысла.

— Что значит «не будет смысла»?! Какой вообще тут может быть смысл? В том, чтобы идти втроём?

— Тогда я тоже пойду! — вскочив на ноги, сказала Сидзуки. — Мне как-то тревожно, если наблюдать за всем этим будет только Ринко-сан.

— Эй, я вообще-то не собираюсь оставаться здесь одна, так что тоже иду!

В итоге за напитками пошли все пятеро. Я вообще перестал понимать, что происходит.

＊

Каким-то образом я оказался и на студийной репетиции.

— Э-э… разве я не говорил, что беру паузу в группе? Ну, то есть… говорил ведь, да?..

Я, как и в любой другой день, дошёл за девочками до Moon Echo и только уже у самого входа робко решился спросить.

— Ага, говорил. А значит, всё, что надо делать Макото-тяну, — таскать оборудование, всё подключать и платить за студию.

— Ещё тебе нужно заниматься компьютером, микшером и рекордером. Ах да, и, конечно, быть моей усладой для глаз тоже.

— И не забудь купить мне улун.

Да вы издеваетесь…

Теперь даже Кая присоединилась к этим подколам.

— Я не так много времени проводила с остальными, так что мне было бы неловко оставаться тут одной! Так что вам придётся и дальше ходить на репетиции, Мурасе-сэмпай!

Эй, а кто это на нашей первой встрече так весело болтал с остальными? Вообще-то это я должен чувствовать себя тут лишним, особенно когда разговор заходит о девчачьих темах.

Когда репетиция закончилась и я расплатился за аренду, девочки, не сговариваясь, как всегда направились в ближайший «Макдоналдс» — на обычное обсуждение после студии. А я торопливо сообщил им, что сегодня должен как можно скорее вернуться домой: сестра просила меня.

— В общем, нам сегодня вечером должны привезти большую посылку, и поскольку сейчас дома одна только сестра, она попросила меня вернуться пораньше, чтобы мы могли по очереди ждать доставку, и… Ну, то есть мне ведь не обязательно идти на обычное обсуждение, правда?

Услышав мои слова, Кая резко обернулась ко мне; по её лицу было видно, что она недовольна.

— На случай, если вы не заметили, Мурасе-сэмпай, сегодня у нас была первая репетиция вчетвером, а значит, нам нужно обсудить очень многое — другими словами, нам нужно и ваше мнение, потому что слушали всё именно вы!

— Я понимаю, о чём ты, но мне всё равно нужно домой…

— Т-тогда мы просто пойдём к вам домой! Будем обсуждать всё там, пока вы ждёте доставку! Так ведь можно?

Глаза Сидзуки расширились, когда до неё дошли слова Каи, и она дрожащим голосом сказала:

— Кая-сан, у вас огромный потенциал… Даже я не сумела бы придумать настолько напористое оправдание…

— Э-это не оправдание! — покраснев, возмущённо выпалила Кая.

— Ага, тогда пошли! Я и сама давно хотела посмотреть на комнату Макото-тяна, а такой шанс выпадает не каждый день!

Аканэ даже не пыталась скрыть любопытство.

И вот так все четверо вместе со мной сели в один поезд, а по дороге девочки всё время возбуждённо болтали.

— Слушай, Рин-тян, ты же там уже бывала, да?

— Бывала. Это почти мой второй дом, так что можете чувствовать себя как дома.

— А? Ринко-сэмпай, вы… что?! Постойте, а какие у вас вообще отношения с Мурасе-сэмпаем?!

— Можно сказать, мы уже больше чем незнакомцы, но ещё не друзья.

— …То есть вы просто незнакомцы.

— Такой ответ никуда не годится, Кая-сан. Если это лучшее, на что вы способны, я не смогу официально принять вас в качестве нашей басистки.

— Ой, простите, я просто не очень привыкла к таким вещам.

— Боже, так вот как всё выглядит, когда рядом нет Макото-тяна, да? Тяжеловато…

— Не могла бы ты хотя бы придумать причину, связанную с музыкой, почему без меня тяжело?

— Вот именно так, Кая-сан, именно такой темп в перепалке! Понимаете теперь?

Ты же понимаешь, что я её ничему не учу, да?

Вскоре мы вышли на моей станции и направились к дому. И только теперь я по-настоящему задумался, что вообще происходит; я просто плыл по течению и привёл девочек с собой, но как мне теперь провести их внутрь так, чтобы сестра ничего не заметила? Разве что оставить их снаружи, а самому сначала зайти и…

К несчастью, пока я ещё только думал об этом, Ринко уже указала на дом.

— Вон туда, на шестой этаж. Его сестра уже ждёт, так что давайте поторопимся.

И, не дав мне даже шанса их остановить, девочки быстро вошли в подъезд…

…и в итоге столкнулись с моей сестрой прямо у двери нашей квартиры.

— С возвращением, Мако… О?

Увидев в коридоре позади меня четверых девушек, сестра чуть расширила глаза.

— С тобой, я смотрю, сегодня много друзей?

— А… д-да, это мои товарищи по группе…

Сестра осторожно протиснулась мимо нашей толпы в коридоре, а девочки поклонились и заговорили:

— Простите за беспокойство.

— У нас там внутри немного беспорядок, но заходите, чувствуйте себя как дома. А я как раз ухожу.

Но, уже шагая к лифту, сестра вдруг что-то вспомнила и обернулась к Ринко.

— Ой, кстати, а ты ведь та самая, что однажды здесь ночевала, да?

— Да, всё верно. Спасибо вам за тот раз, и простите, что тогда вторглась вот так, ничего не сказав.

Ринко ответила тихо и вежливо.

— Да ничего страшного. Судя по всему, сейчас у тебя уже всё лучше, и это хорошо.

— Эй, подожди, ты всё это время знала?! — не выдержав, вскрикнул я. Когда Ринко сбежала из дома, я укрывал её у себя в комнате и был уверен, что сестра ничего не заметила.

— Ты правда думал, что сможешь это от меня скрыть? — недоверчиво посмотрела на меня сестра. — Ладно, оставляю Мако на вас, девочки. И на всякий случай: мама с папой вернутся только к десяти.

Помахав рукой, она скрылась за углом. Так она всё знала с самого начала?! У меня на лбу выступил холодный пот, а Ринко, похоже, вообще никак не отреагировала.

— Т-т-так это была сестра Макото-сана… Иными словами, моя будущая золовка… Я так переволновалась, что даже толком не смогла поздороваться…

Когда сестра ушла, пролепетала Сидзуки.

— Какая красивая… — с восхищённым вздохом добавила Аканэ. — Как думаете, Макото-тян в колледже будет такой же красивой, если станет девушкой?

— Конечно нет! И вообще, что ты несёшь?! С чего это я должен стать девушкой в колледже?!

— Т-т-так вот он какой… тот самый МусаОтоко, которым я всегда восхищалась?..

Да уж, увы для тебя, Кая-сан: тот, кто был в тех роликах в матроске, — это действительно я…

Моя комната и без того была тесной: через инструменты, стопки книг и разбросанные вокруг компьютерного стола ноты и так было трудно пройти, а теперь, когда в ней оказалось сразу пять человек, двигаться стало почти невозможно.

— Аха-ха! Это в точности такая комната, какой я её и представляла! Прямо очень на тебя похоже, Макото-тян! — расхохоталась Аканэ, плюхнувшись на мою кровать и начав там кататься.

— П-подождите, Ринко-сан и правда ночевала в этой маленькой комнате? Где же она тогда спала?

— Разумеется, на кровати. Где же ещё.

— До свадьбы заниматься таким… Какая безнравственность…

— Я вообще-то спал на полу, между прочим!

Пока остальные поднимали шум на пустом месте, Кая медленно обводила комнату взглядом; лицо у неё раскраснелось от возбуждения.

— Ах… Так вот где всё это происходило… О! Это ведь тот самый Ibanez из Rococo-style Slash! А эта арфа звучала в Rachmaninoff-ish Little Rondo! Это же та самая вешалка для полотенец, которая заменяла стойку в Saint Hieronymus’s Geometric Electropop! А вот и тот самый словарь «Кодзиэн», который служил подставкой для ноги в Great Drought Baroque Metal! Не могу поверить, что мне довелось попасть в место, где МусаОтоко создавал всё это… Тут столько всего, что просто дух захватывает…

По одному только тому, что она оказалась здесь, Кая уже чуть ли не приходила в экстаз, а мне было ужасно неловко слышать, как она безошибочно называет названия песен, которые я сам когда-то придумывал как попало.

— Кая-сан — это, как говорится, истинно верующая, да?.. — дрожащим голосом пробормотала Сидзуки, наблюдая за ней.

— Ага, фанатка МусаО хардкорного уровня. Прямо как Мисао-сан… — не менее ошарашенно сказала Аканэ.

Сесть здесь было почти негде, так что Кая с Сидзуки устроились на краю кровати, Аканэ развалилась за ними, а Ринко заняла единственный стул в комнате. Мне оставалось стоять в дверях.

— Итак, перейдём к главной теме сегодняшнего обсуждения…

Ринко заговорила с каким-то торжественным видом.

— Нам нужно подумать, как объяснить всю эту ситуацию родителям Мурасе-куна, которые вернутся домой в десять вечера.

— Может, лучше обсудим настоящий пункт повестки, чтобы быстрее закончить?

— Но раз уж мы здесь просто играем, обсуждать нам и нечего.

— Тогда идите уже домой!

＊

В начале декабря мне пришло неожиданное сообщение в LINE от Ханадзоно-сэнсэй. Это было сразу после ужина; я рассеянно слушал через колонки Фортепианное трио Чайковского, когда телефон завибрировал и подал сигнал уведомления.

Мне пришлось дважды посмотреть на экран, но глаза меня не обманывали: это и правда было сообщение от Ханадзоно-сэнсэй.

— Ты ушёл из группы?

Я осторожно взял телефон с собой в постель и, сгорбившись под одеялом, попытался набрать ответ. Но пальцы почему-то никак не хотели двигаться.

— Откуда вы узнали?

На то, чтобы наконец отправить это короткое сообщение, у меня ушло десять минут. Ответ пришёл почти сразу же.

— Я увидела объявление о лайве. Кто такая Кая?

Я сам зашёл посмотреть и обнаружил, что страница рождественского выступления уже открыта. Там значилась Paradise Noise Orchestra, но в списке участников в качестве басиста больше не было моего имени; вместо него было указано — Сигасаки Кая.

— Это отличная басистка, с которой нас познакомили, и на этот раз она подменит меня, чтобы я попробовал послушать группу со стороны. Я на самом деле не ушёл.

— Если только это, тогда ладно.

И всё? Просто небрежное «тогда ладно»?

Это был всего лишь обмен сообщениями через LINE, так что её лица я не видел. Но зачем она вообще вдруг написала мне именно сейчас? Мне так много хотелось ей сказать — столько всего обсудить, спросить, рассказать и услышать в ответ, — но я не мог; стоило мне попытаться набрать хоть слово, как пальцы сбивались на клавиатуре, и я не мог написать вообще ничего.

Но вскоре на экране появилось новое серое облачко.

— И стрима тоже не будет?

Я тихо выдохнул, понемногу отпуская воздух, который всё это время держал в груди.

Говорить о делах вот так было гораздо легче.

— На этот раз не могут сделать стрим, потому что пригласили профессионалов, а не только обычных сетевых музыкантов.

— Жаль.

— Но всё равно потрясающе.

Между этими двумя сообщениями был стикер унылого тануки.

Мне хотелось, чтобы Ханадзоно-сэнсэй смогла это послушать — а ещё лучше, если бы она и вовсе пришла на площадку, если бы это только было возможно, — но я и так знал, что такое желание несбыточно. И всё же…

— Тогда возьми меня с собой.

— Ты ведь пойдёшь, да, МусаО?

Уставившись в экран, я широко раскрыл глаза.

Ханадзоно-сэнсэй хотела, чтобы я взял её с собой? Она что, всерьёз просила об этом? Значит, её уже выписали из больницы? Я так сильно сжал телефон, что побелели пальцы, и невольно выпрямился в постели. Одеяло соскользнуло с плеч.

Но почти сразу пришло следующее сообщение.

— Просто не выключай звонок и поставь на громкую связь.

Я перечитал строку дважды, а потом рухнул обратно на кровать и уставился в потолок.

А… то есть она имела в виду, что «возьму с собой» её через телефон…

Я медленно напечатал ответ.

— Открыто я этого сделать не смогу, но могу держать звонок включённым в кармане.

— Спасибо.

— Буду ждать.

После этого она прислала ещё один стикер — тануки, машущего лапой на прощание, — и наш разговор закончился.

Я перечитывал переписку снова и снова.

В итоге я так и не услышал её голос; мы обменялись только текстом. Хотя, судя по всему, с ней всё было в порядке, но… нет, с ней ведь должно было быть всё в порядке, правда? Наверное, она просто не могла говорить, потому что уже была поздняя ночь. И всё же сам факт, что она написала мне в LINE, уже был хорошим знаком — особенно если учесть, что за последние полгода между нами вообще не было никакой связи. Это был огромный шаг вперёд.

Позже той ночью, после долгого затишья, на канале MusaOtoko появилось новое видео.

На экране стояло маленькое игрушечное пианино на покрывале; оно было меньше лежавшей рядом подушки, но из-за этого старинный на вид инструмент нисколько не казался менее изящным. Его клавиши — всего на две октавы — были уже одного пальца, но руки, зависшие над ними, ловко играли трёхголосную аранжировку.

Last Christmas группы Wham!

Когда-то я думал, что это название означает «последнее Рождество»; было это ещё до того, как я узнал текст, так что я считал, будто это печальная песня о смерти любимого человека или самого певца, что-то в таком духе. Потом я всё-таки прочитал слова — и узнал, что на самом деле это довольно жалкая песня о парне, которого бросили «на прошлое Рождество», и о том, как он теперь пытается найти себе новую любовь.

То есть вовсе не «последнее Рождество».

И, ну… разумеется, пока живёшь, Рождество будет и в этом году, и в следующем, и потом ещё.

Когда я заглянул в описание под видео, там было написано только «Advent #1» — то есть начало ожидания Рождества. А значит, впереди будут новые загрузки, отсчитывающие дни до него: словно открываешь окошки адвент-календаря и каждый раз находишь там конфету, или зажигаешь очередную из четырёх адвентных свечей, или отрезаешь ещё один ломтик от большого штоллена…

И вот так я с нетерпением стал ждать не только следующей песни, но и самого приближения Рождества.

Именно тогда я понял, что надо проверить соцсети PNO.

Под объявлением о рождественском лайве уже было полно комментариев.

«МусаО ушёл?» «Почему сменили басиста?» «Без Макото-сана это совсем другая группа!» «Он что, сменил сценическое имя, потому что ему наконец сделали операцию по смене пола?» «Сигасаки Кая — это что, та самая Сигасаки Кая?!» «Какой шок!»

Запаниковав, я быстро выложил объяснение во все наши аккаунты.

К сожалению, Мурасе не будет участвовать в рождественском выступлении, потому что хочет сосредоточиться на новой сольной композиции. Басисткой, которая заменит его на сцене, станет надёжная новая участница, идеально подходящая звучанию, к которому стремится PNO, и именно она поможет показать PNO на рождественском лайве с лучшей стороны…

Я положил телефон рядом с кроватью, выключил свет и закутался в одеяло.

Закрыв глаза, я обдумывал всё это.

Я написал, что хочу сочинить сольную вещь, а потом ещё и публично объявил об этом… Если к Рождеству я так ничего и не выложу, ничего хорошего меня не ждёт…

Нет, дело было не в том, что я сам загнал себя в угол таким объявлением — скорее, раз уж MisaOtoko собирался выкладывать столько всего, то и его тезка, то есть МусаОтоко, не мог просто сидеть сложа руки. Я и правда задумался, сколько песен вообще смогу написать к Рождеству… Но какими они должны быть? Какие звуки лучше всего прозвучат в эти грядущие ночи разных оттенков? Считая пузырьки звука, всплывающие из темноты у меня внутри, я в какой-то момент сам не заметил, как крепко уснул.

＊

Как оказалось, декабрь обещал стать для меня довольно суматошным месяцем: я продолжал ходить на студийные репетиции вместе с остальными из PNO, в одиночку вёл репетиции кантаты к музыкальному фестивалю и при этом ещё должен был думать о приближающихся экзаменах в конце триместра. И всё же свободного времени у меня оставалось больше, чем тогда, когда я ещё играл в группе.

И именно это дополнительное время всё меняло.

Последние полгода я думал только о группе; Paradise Noise Orchestra стала центральной частью моей жизни. Настолько важной, что занимала, наверное, девяносто процентов всех моих мыслей: с самого утра, едва я просыпался, я уже думал о следующей репетиции в студии или о недавнем лайве.

Но теперь, когда исчезла тяжесть моей обязанности, мне показалось, будто я впервые за долгое время могу поднять голову и увидеть небо… и понять, какое же оно огромное.

И дело было не только в том, что я снова мог писать музыку; теперь у меня снова появилась свобода просто слушать её. Впервые за долгое время я мог целые ночи напролёт плавать в море музыки — слушать новые альбомы, идти по рекомендациям стримингового сервиса, читать музыкальные блоги или даже бродить по каналам других сетевых музыкантов. Мне нравилось думать об этом как о том, что я заново напитываю себя влагой, потому что, если бы я только и делал, что создавал музыку, то в какой-то момент просто высох бы.

И вот во время одной из таких вылазок я случайно наткнулся на некий звуковой файл.

Всё началось с одного музыкального блога, за которым я давно следил. Там вышел пост об интересной песне неизвестного автора, которую блогер нашёл на одном из малоизвестных видеосайтов.

«Сколько бы я ни слушал, и исполнение, и запись там реально на профессиональном уровне! Но я вообще не могу понять, откуда это взялось и кто это сделал. Голос будто знакомый, но при этом я его совсем не узнаю. Я уже прогонял это через пару поисковых сервисов, но ничего толкового не нашёл. И всё же от одной только мысли, что нечто настолько хорошее пряталось вот так в каком-то углу интернета, уже дух захватывает».

Вот так он и написал.

Я лишь наполовину поверил, что песня может оказаться настолько хорошей, но и этого полуинтереса хватило, чтобы я нажал на ссылку. И она меня просто снесла.

Там была яростная акустическая гитара — словно пила, счищавшая стружку с поверхности сердца. Там была перкуссия, падавшая, как дождь, и наполнявшая воздух запахом влажной земли. Там внезапно врывался рэп — будто шёпот какого-то коренного народа, чьи голоса сливались друг с другом и растворялись в барабанах. Сначала мне показалось, что это один голос, но чем дольше я слушал, тем отчётливее слышал в нём плач мальчиков, девочек, мёртвых. А потом возникал зловещий арпеджио ситара, тревожа ночную тьму.

И вдруг фальцет вспарывал ночное небо, выпуская наружу поток света и разгоняя дымную темноту. На миг я будто перестал дышать; что это? Что я вообще слушаю? Как такая песня могла прятаться в тёмном углу интернета? Как получилось, что о ней никто не знает?

Я заставил себя глубоко вдохнуть и успокоиться, а потом включил её снова.

Видеоряд отсутствовал; на экране были только слова «AUDIO ONLY». Название файла тоже было просто «0000864.mp4» — это было скорее имя самого файла, чем название песни. Больше никакой информации не было, но, как и писал блогер, было очевидно: это работа профессионала. Иначе и быть не могло. В вокале была особая стойкость и красота, в аранжировке — намеренное напряжение, диапазоны были выстроены грамотно, и…

…и всё же композиция была незавершённой.

Рэп-часть казалась слишком женственной — слишком резкой и агрессивной на фоне более чистого, высокого припева. По отдельности и то и другое вполне могло растрогать слушателя, но вместе они не совпадали. Если бы мне нужно было это описать, я бы сказал так: это были спорящие голоса, которые продолжали спорить до самого конца.

Этой песне нужен был третий голос, который сумел бы перекинуть мост между первыми двумя.

И ещё этот чрезмерно восточный ритм тоже будто требовал чего-то, напоминающего приливы и отливы… может быть, волнообразного движения струн? А эту слабую басовую линию не мешало бы укрепить…

Я запустил DAW и импортировал в него файл 0000864.mp4. Я начал рисовать поверх него новые звуки, накладывая один за другим все аранжировочные решения, что приходили мне в голову. Я чувствовал, как из глубин подсознания поднимается мелодия, способная соединить эти два диссонирующих голоса; слышал звуковой рисунок, похожий на перекличку вопроса и ответа, который идеально лёг бы на тот фальцетный проигрыш в гитарном соло; я выписал и то и другое в партитуру и добавил электропиано, которое могло бы довести песню от кульминации к финалу; а ещё залез в шкаф, записал в микрофон свой собственный шепчущий вокал и тщательно обработал его разными эффектами. Для меня эта песня была как пересохшее русло реки, а всё, что я делал, походило на паводок, возвращающий в неё воду и оживляющий течение.

И только когда сведение закончилось, я вновь пришёл в себя. Комната вдруг показалась мне темнее и холоднее, чем когда-либо, и от внезапно навалившейся реальности меня пробрал озноб. Я торопливо закутался в одеяло.

Дата уже сменилась.

Сколько же часов я провёл за этим? Я ведь даже про ужин забыл.

Шатаясь, я вышел из комнаты и обнаружил, что весь дом погружён во тьму — остальные, похоже, уже спали, так что я тихо прошёл на кухню, взял хлеб и вернулся к себе. Сев за стол, я залпом выпил кофе, чувствуя, как он тяжестью оседает в желудке, и снова надел наушники.

Я ещё раз прослушал законченную песню.

…И что мне теперь с этим делать?

Я сделал её, использовав без разрешения чужой звуковой файл из интернета — иными словами, нарушив авторские права.

Но мне всё равно хотелось выпустить её в мир; если бы я загрузил её на канал PNO, кто-то из наших многочисленных подписчиков, возможно, знал бы, откуда взялась эта песня… Нет, на самом деле мои намерения были не такими уж чистыми; мне просто хотелось похвастаться этой вещью, и, если учесть, насколько она была потрясающей, держать её при себе было почти невозможно. Я хотел, чтобы её услышали все.

Сняв наушники, я рухнул на кровать и долго катался по ней, мучаясь, пока наконец не уступил собственным желаниям.

Тогда я снова включил свет, достал гитару и записал простое видео с исполнением. Перенеся запись на компьютер, я наложил поверх неё таинственную песню, заодно подгоняя длительность, а потом загрузил готовый ролик на канал PNO. Чтобы хоть как-то избежать возможных неприятностей, я отключил для видео монетизацию, а в описании дал ссылку на оригинал и пояснил, что использую эту композицию как минус, что делаю это без разрешения, потому что не знаю, кто её автор, и что, если у кого-то возникнут проблемы с этой загрузкой, мне достаточно сообщить — и я сразу же её удалю.

Пока я смотрел, как идёт загрузка, в голову пришло ещё одно беспокойство: этот канал больше не принадлежал только мне одному, и, творя такую отсебятину, я мог навлечь проблемы на остальных участников группы. И всё же создавать под это отдельный канал было бессмысленно; его, скорее всего, вообще никто бы не посмотрел. В конечном счёте я хотел, чтобы эту песню услышало как можно больше людей, и мне казалось, что особых последствий не будет… По крайней мере, очень хотелось в это верить…

Ну и ладно. Оставалось только посмотреть, что будет дальше…

И, не избавившись до конца от этого отчаянного чувства на задворках сознания, я снова заполз под одеяло.

＊

С последнего сольного видео МусаОтоко прошло уже довольно много времени, и всё же счётчик просмотров уже почти догнал остальные ролики — те, где выступала группа. Сначала я переживал, что людям не будет интересно смотреть видео, где я не переодеваюсь в женщину, — не говоря уже о странном названии: «Если вы что-нибудь знаете об этой песне, пожалуйста, скажите» — но, как выяснилось, зря.

«Ты и в мужской одежде такой же милый».

— именно этот комментарий я увидел первым, и одного этого хватило, чтобы мне захотелось удалить ролик целиком. К счастью, все остальные комментарии на странице в основном касались самой песни.

Там было много догадок и теорий о её происхождении, и большинство зрителей сосредоточились на характерном рэп-голосе. Я попробовал послушать артистов, которых называли в комментариях, но все они в чём-то да отличались.

Остальные из PNO, впрочем, тоже не понимали, чья это песня.

— Это ведь не какой-нибудь зарубежный артист, да? Потому что если так, то подозреваемых будет слишком много.

Был обеденный перерыв в музыкальной комнате; я дал девочкам послушать оригинал, и первой заговорила Аканэ.

— Не должно быть, потому что припев на японском, — заметила Сидзуки.

— Но это не исключает вариант, что голос для него сэмплировали откуда-то ещё.

Возразила Ринко, и Аканэ с ней согласилась.

— Ага, в рэпе так часто делают. В общем-то именно поэтому и трудно понять, кто это.

Я нервно слушал их разговор и только когда повисла пауза, робко задал другой вопрос:

— И ещё… ну… я немного переживаю из-за авторских прав. Как вы думаете? Я понимаю, что загрузил это самовольно, но…

— Если ты сам готов за это отвечать, мне без разницы, — пожав плечами, сказала Ринко.

— Раз видео не монетизируется, если правообладатель это увидит и разозлится, ты просто извинишься и удалишь ролик. Ты ведь не пытаешься ничего скрыть, так что я не вижу в этом особой проблемы, — высказала общее мнение Сидзуки.

— Если тебе было так страшно, можно было просто не загружать, знаешь ли! — безжалостно вставила Аканэ.

И в этом она тоже была права; если уж я собирался только переживать, то и делать ничего не стоило. И всё же не выложить я не мог: песня была слишком хороша, а в том виде, до которого её довёл я, она стала основой для ещё более прекрасной песни.

— Если подумать, в последнее время ты становишься всё более эгоистичным, Мурасе-кун.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, и обернулся к Ринко.

— Э?.. П-правда?..

Услышав, как точно она сформулировала то, о чём я и сам думал, я невольно начал заикаться.

Но это и правда было так: я эгоистично привёл в группу новую басистку, эгоистично вышел из группы, а теперь ещё и эгоистично сочинил и выложил свою собственную песню, вдохновившись звуковым файлом, который нашёл в интернете.

— А я, например, считаю, что вам, Макото-сан, совершенно не вредно и дальше вести себя эгоистично! Более того, я сделаю всё, что вы скажете!

Эм, простите, Сидзуки-сан? Может, вы тогда хотя бы начнёте слушаться того, что я обычно говорю?

Вдруг Аканэ, листавшая что-то в телефоне пальцем, подала голос:

— Комментарии всё прибывают… Хм? А вы когда-нибудь слышали имя Кубои Такуто?

Мы втроём придвинулись к её экрану.

Аканэ отсортировала комментарии по новизне, и за последние несколько часов там многие упоминали одно и то же имя.

«Это не Кубои Такуто читает рэп?»

«Похоже, это Кубои Такуто. Голос очень похож».

«Кажется, Кубои Такуто пел что-то вроде этого на одной веб-радиопередаче».

Мы переглянулись.

Почему-то имя и правда звучало знакомо, но я никак не мог вспомнить, откуда именно.

Стоило только вбить его в поиск, как сразу нашлось множество фотографий человека, о котором шла речь, и, похоже, девочки его узнали.

— А, я его видела. Кажется, он… модель? Или, может, актёр?

— Он играл в мюзикле, и, кажется, у него даже была персональная выставка.

— Разве он не танцор? По-моему, я видела его в каком-то видео.

Я совсем запутался, слушая, как они называют три совершенно разные профессии, но, копнув глубже, с изумлением понял, что он и правда успел заняться всем этим.

Итак, человека звали Кубои Такуто; его отец был японцем, мать — англичанкой. До десяти лет он жил в Токио, а потом семья переехала в Лондон, где он научился танцевать и петь, а позже стал актёром мюзиклов. Он был известен в Японии не только как необычная фэшн-модель, но и как художник маслом — его выставки, как выяснилось, не раз проходили в галереях, — и, разумеется, сюда же стоило добавить его умение писать песни и играть на гитаре. А если к этому прибавить ещё и его пронзительно красивую внешность, от которой по спине бегут мурашки, то я уже и правда не понимал, за что небеса одарили одного человека сразу всем.

Как оказалось, у него был ещё и собственный видеоканал, и я сразу пошёл его смотреть.

Большинство роликов там были танцевальными, но среди миниатюр попадались и те, где кто-то держал гитару. Я нажал на самый новый из них.

Открылся кавер на Beck — Where It’s At.

Стоило мне услышать всего одну бесцветную, меланхоличную фразу, и я сразу понял: это он.

— Это точно он, — пробормотала Аканэ.

Ринко и Сидзуки кивнули.

Я быстро просмотрел остальные ролики, где он играл на гитаре, но нигде не нашёл той самой «оригинальной песни», которую услышал.

— Похоже, он никогда не выпускал альбомов.

— Но та песня явно была сделана по-профессиональному, будто в неё вложили кучу труда, чтобы она так звучала.

— Может, её готовили для зарубежного релиза или что-то в этом роде?

— Припев на японском, так что для зарубежного релиза это не подходит. Значит, это просто что-то, что они так и не выпустили.

— Тогда почему она оказалась в интернете?

Девочки перекидывались версиями, когда вдруг Аканэ повернулась ко мне с просиявшим лицом.

— Так просто спроси у него напрямую и всё узнаешь! Заодно и уточнишь, есть ли у тебя вообще разрешение использовать песню!

Это было верно, но… действительно ли именно так и следовало поступить?

Несмотря на то, что мы наконец нашли важную зацепку, меня всё равно одолевала тревога; даже если эта песня действительно принадлежала Кубои Такуто, это ещё не значило, что он позволит мне её использовать. Вполне возможно, он разозлится, начнёт ругать меня за то, что я украл его музыку, или, хуже того, потребует денег за использование композиции.

Я покачал головой, прогоняя эти мысли.

Мне придётся принять последствия своих действий; это я выпустил эту песню в интернет, я дал ей свободу, и теперь уже ничего не вернуть назад. Мне оставалось только самому отвечать за то, что я сделал.

Приняв это решение, я нажал на кнопку контактов в профиле канала.

— Здравствуйте, Кубои Такуто-сама. Меня зовут Мурасе Макото, я сетевой музыкант. Недавно я загрузил видео, в котором использовал неизвестную песню в качестве минуса, и пишу вам, потому что полагаю, что эта песня может принадлежать вам. Если это действительно так, я хотел бы извиниться за то, что не получил разрешения заранее, и…

Каждое слово, которое я набирал, отдавалось новым ударом в живот.

К моему удивлению, ответ пришёл уже тем же вечером.

— Здравствуйте, Мурасе-сама. Приятно познакомиться. Меня зовут Ниидзима, я агент Кубои Такуто и занимаюсь его общими делами. Прошу простить за внезапность и возможные неудобства, связанные с таким неожиданным приглашением, но не могли бы вы встретиться с нами на этой неделе? В связи с вопросом, который вы подняли, есть несколько довольно сложных обстоятельств, которые необходимо обсудить и прояснить, и Кубои хочет поговорить с вами об этом лично. Кроме того…

События начали развиваться с такой скоростью, что у меня закружилась голова.

＊

И вот так, три дня спустя вечером, я стоял перед небольшим зданием в Отяномидзу.

Ровно в пять вечера я вошёл внутрь, и сидевший в холле на диване мужчина в тёмном костюме, на вид лет тридцати, тут же поднялся мне навстречу. На нём были строгие очки, а аккуратно зачёсанные волосы придавали ему чистый, собранный вид.

— Вы, должно быть, Мурасе-сан. Я Ниидзима, тот самый, кто ответил на ваше сообщение. Большое спасибо, что пришли сегодня.

Наверное, он уже знал, как я выгляжу, по всем тем фотографиям, что теперь гуляли по интернету. Ну… с практической точки зрения было удобно, что человек, которого я видел впервые в жизни, сразу меня узнал. Я начал с глубокого поклона.

— Эм… прежде чем что-либо ещё, я просто хочу сказать, что мне очень жаль, что я использовал тот звуковой файл без разрешения, и…

— Вообще-то, Мурасе-сан, давайте с этим чуть позже. Сейчас Кубои уже ждёт вас внизу.

И вот так Ниидзима-сан сразу же направил меня к лифту.

Мы спустились в просторную студию в подвале, заставленную аппаратурой: два усилителя, Korg KRONOS LS на клавишной стойке и две микрофонные стойки.

И там, в одиночестве сидя на складном стуле перед гитарным усилителем, молодой мужчина настраивал акустическую электро-гитару Ovation.

Когда я подошёл, он поднял голову и заметил меня.

— Я Кубои Такуто.

Вот и всё, что он сказал.

Я и до этого видел в интернете, насколько он красив, но вживую его внешность оказалась куда сильнее. Волосы здесь были выкрашены в совершенно белый цвет, а в узких миндалевидных глазах сверкал холодный блеск, напоминавший заточенные льдинки. У меня было ощущение, будто передо мной голодный хищник, готовый наброситься, стоит мне хоть на миг отвлечься.

Судя по всему, он уже закончил настраивать гитару, потому что поднялся со стула. Я рефлекторно шагнул назад.

Но вместо того чтобы наброситься на меня, Кубои Такуто бросил мне что-то в руки — сложенную пачку бумаги. Я поймал её и развернул: это были ноты. Тут я окончательно перестал что-либо понимать; что вообще происходит? А дальше он вдруг молча указал на клавишные. Я в полном замешательстве обернулся к Ниидзиме-сану, но тот лишь виновато улыбнулся так, будто хотел сказать: «Прости, парень, теперь это на тебе».

— Тональность — ре мажор. Вступай, когда захочешь. Так, раз-два…

И, не дав больше никаких объяснений, Кубои Такуто заиграл на гитаре рифф — начало «той самой песни». В глазах у него по-прежнему был тот самый взгляд, будто он вот-вот на меня набросится, а я всё так же стоял в растерянности перед клавишами. Он что, и правда позвал меня на встречу только ради того, чтобы мы вместе устроили сейшн? Разве нам не нужно было обсудить кучу вещей? К этому моменту в голове у меня было уже столько вопросов и недоумения, что казалось — ещё немного, и всё это польётся у меня из ушей.

Но в тот миг, когда Кубои Такуто шагнул к микрофону и начал бормотать в него, моё сознание будто стекло в пальцы, полностью захваченное звучанием его голоса. Вживую, прямо передо мной, он звучал куда острее, зловещее, завораживающе.

Его взгляд повернулся — и теперь уже прожигал мне щёки.

Мои руки, до того витавшие над белыми клавишами органа, сами потянули к себе микрофон.

В горле поползла щекочущая дрожь — почти страшная, — и я вплёл свой голос поверх звучания. Это было похоже на смешение двух разных песен; ритм и аккорды у них были общими, но вокал, ритмика, мелодия — да и даже языки — различались. Я бы никогда не подумал, что это может звучать как такой сладкий, прекрасный яд.

Когда он вдруг резко остановился после одного-единственного припева, меня накрыли такой холод и такое отчаяние, что от тошнотворной волны я едва не рухнул на клавишные. Инструмент разразился какофонией, заполнив студию неприятным шумом, и я поспешно потянулся уменьшить громкость; обернувшись, я увидел, что Кубои Такуто уже поставил гитару на стойку и теперь смотрит на меня в упор.

— Значит, это и правда ты. Оказывается, ты действительно старшеклассник.

Он выплюнул эти слова, садясь обратно на складной стул. То есть весь этот внезапный совместный отыгрыш и всё прочее были лишь ради того, чтобы убедиться, кто я такой? Но ведь это и так видно по мне, разве нет? Неужели он позвал меня только за этим?..

В какой-то момент Ниидзима-сан подтащил мне стул, и я, всё ещё охваченный тревогой, почти рухнул на него.

— Ниидзима-сан, не могли бы вы подождать снаружи? Я хочу поговорить с ним наедине.

От его слов я вздрогнул; умоляюще взглянув на Ниидзиму-сана, я увидел в ответ сочувствие.

— Простите, но, думаю, мне лучше остаться. Кажется, Мурасе-сану так будет спокойнее.

Мне захотелось кивнуть с такой силой, что на миг я даже испугался, как бы не свернуть себе шею, сдерживаясь. В ответ Кубои Такуто грубо сказал:

— Слушай, мне это тоже нелегко. И я же не собираюсь с ним ничего делать. Если тебе покажется, что я сейчас начну его избивать, просто вернёшься и остановишь меня.

«Да с чего бы тебе вообще делать что-то подобное?!» — хотелось заорать мне.

Но Ниидзима-сан лишь тяжело вздохнул и всё-таки вышел. Как только дверь за ним закрылась, мне показалось, что температура в комнате упала ещё на три градуса.

Кубои Такуто поднялся, подтащил свой стул сантиметров на пять ближе и снова сел, закинув ногу на ногу.

— Так… Муса… э-э… Мура..?

— Мурасе Макото.

— Значит, Мурасе Макото-сан, ты и правда не знаешь, кто загрузил тот звуковой файл?

Говорил он всё так же резко, хотя было бы, пожалуй, ещё страшнее, если бы он вдруг ни с того ни с сего перешёл на вежливый тон — особенно с его внешностью и повадками.

— Именно так. Всё в точности так, как я написал Ниидзиме-сану в письме.

Я пытался как бы намекнуть, что разговор пошёл бы легче, будь здесь Ниидзима-сан и мог бы при случае что-то пояснить, но Кубои сделал вид, что не понял.

— Тогда… получается, песня всё-таки ваша, Кубои-сан?

— Просто Такуто. Так сойдёт, — внезапно поморщившись, сказал он. — После всех тех людей, которые, услышав мою фамилию, начинали звать меня «крутым парнем», это звучит почти как издёвка.

— А… ладно…

Я вдруг вспомнил, что он жил в Англии. Должно быть, это и правда было тяжёлое детство…

— В любом случае песня моя, но не только моя. И вообще, это не та вещь, которую следовало делать публичной, так что я понятия не имею, как и почему она вообще всплыла в интернете.

Такуто-сан внезапно замолчал и уставился вниз — на ножку микрофонной стойки рядом с собой. Выглядело это не так, будто он подбирал слова; скорее, будто чего-то ждал.

После короткой паузы он продолжил:

— Я уже не помню, сколько лет прошло, но это было тогда, когда мы как раз вели переговоры о дебютном релизе в Японии. Уже были утверждены детали коммерческой привязки, я выбрал продюсера, и запись как раз закончилась.

— В Японии?.. А, теперь понятно, почему…

Такуто-сан нахмурился, услышав, как я пробормотал это себе под нос.

— Ты о чём?

Я чувствовал, что, если скажу это вслух, могу его разозлить, так что заранее откашлялся и только потом ответил:

— Я имею в виду… ну… та музыка, которую вы любите, Такуто-сан, на самом деле не очень-то популярна в Японии. Но то, как вы играете на гитаре, и ваш рэп — это и правда очень круто, так что если добавить цепкую мелодию, которая скрепит всё вместе, то это вполне могло бы выстрелить… Наверное, именно так и получилась та аранжировка… да?

Когда я впервые услышал эту песню, между припевом и рэпом я почувствовал разрыв — и вот теперь наконец понял, что именно он был намеренным, результатом продюсерского решения.

Дальше произошло нечто, во что трудно было поверить.

После короткого молчания Такуто-сан вдруг расхохотался.

Откинувшись на стуле, он смеялся, глядя в потолок. Волнистые белые волосы подпрыгивали, плечи тряслись. А мне от этого становилось только страшнее.

Вскоре Такуто-сан всё же успокоился, хотя дышал ещё тяжело, и снова посмотрел на меня.

— Тот тип сказал ровно то же самое, что сейчас сказал ты.

У меня было чувство, будто я разговариваю с леопардом, который зачем-то выучил человеческий язык; слова я слышал, но совершенно не понимал ни их смысла, ни его намерений.

— И да, вы оба были правы — в том виде песня бы не продавалась. Поэтому продюсер и взял да добавил в припев японский текст… даже не сказав мне об этом.

Продюсер сделал такое за спиной артиста? Серьёзно? В профессиональной работе? Или, наоборот, именно потому, что это был профессиональный мир, подобное и могло там происходить.

— Но…

Я хотел сказать что-то ещё, но остановился. Имел ли я вообще право это говорить?

Такуто-сан внимательно на меня смотрел.

Ладно, к чёрту. Скажу всё как есть. Выложу на стол все свои мысли, ничего не утаивая.

— По-моему, припев получился очень удачным. Особенно то место, где после гитарного соло линия сначала идёт вместе, а со второго куплета начинает расходиться и раскрываться.

— Вот как… Я, вообще-то, тоже так думаю.

Он даже не стал отрицать? Господи, да чего он вообще добивается?

— Но… разве вы не разозлились из-за того, что продюсер эгоистично переделал песню, как ему захотелось?

— Конечно разозлился. Я был в бешенстве — и неважно, хорошо это звучало или нет, потому что это уже была не моя песня. И я ему так и сказал. А потом отказался от дебюта.

Я не смог сдержать поражённого вдоха — выходит, такие упрямые, эксцентричные артисты и правда существуют. И постойте, он ведь сказал, что у релиза уже была коммерческая привязка? Отказ в такой момент наверняка устроил настоящий ад для всех, кто имел к этому отношение…

— А тот звуковой файл, который ты выложил, — это был черновой микс, который мы собирались использовать, но… почему он только теперь всплыл в интернете, я понятия не имею. Не знаю даже, откуда он вообще мог утечь.

Значит, догадка Ринко — что песню просто так и не выпустили — оказалась верной.

— Тогда… э-э… получается, просить у вас разрешения на использование этого файла мне не стоит? Мне очень жаль, что я вообще его использовал, и я сразу уберу видео.

— Мне всё равно.

— А?..

— Дело в том — я уже говорил, — что песня принадлежит не только мне. Если хочешь получить разрешение на использование, тебе надо спрашивать у продюсера, который сделал аранжировку и добавил эту мелодию в припев.

— Подождите, но а как же остальные музыканты, которые участвовали? Басист? Барабанщик? И если проект просто положили на полку после вашего отказа, то как вообще тогда быть с авторскими правами на песню?

— Тогда перезапишите её.

Я почувствовал, как начинает ныть голова. Он вообще сам слышал, что говорит? Единственная причина, по которой я сюда пришёл, — получить разрешение использовать звуковой файл. Он ведь должен был это понимать, правда?

— Я… вообще-то не собирался заходить так далеко…

— Почему? Ты хочешь просто бросить песню, которая уже почти закончена?

Вообще-то это я должен был задать вам такой вопрос…

— В любом случае продюсера зовут Макита Сюн. Вполне возможно, что именно он и выложил песню в сеть. Чем он сейчас занимается — понятия не имею, да и в любом случае он и раньше работал не на виду. Кажется, свои контакты он потом тоже подчистил. Наверное, решил, что после всего не сможет никому смотреть в глаза.

— Ага…

— Есть у тебя кто-нибудь внутри, кто мог бы помочь?

— Не то чтобы я знал много людей, но, думаю, несколько человек, к которым можно обратиться, найдутся.

Первой мне на ум пришла Кёко-сан, но кроме неё… может, председатель Тамамура? Нет, вряд ли я мог бы назвать его человеком из индустрии, с которым у меня есть связи.

— Тогда Макиту-сана ты должен найти.

— Что? Нет, это же не может быть так просто, правда? Индустрия огромная.

— На самом деле мир там куда теснее, чем кажется. К тому же, пока не попробуешь, всё равно не узнаешь.

Почему он так упорно хотел, чтобы я сам этим занялся? Почему не мог просто отпустить меня полегче?

Но, пока я думал об этом, меня вдруг осенило, и, немного помедлив, я задал ещё один вопрос:

— Эм… Только не говорите, что на самом деле вы и сами хотите снова связаться с Макитой-саном, но… вам слишком неловко делать это самому, и поэтому вы хотите, чтобы это сделал я… Так ведь, Такуто-сан?

Лицо Такуто-сана мгновенно исказилось.

— И кто, скажи на милость, внушил тебе такую чушь?

То, как он это спросил, уже само по себе было признанием.

Похоже, он и сам это понял, потому что стиснул зубы и отвёл взгляд к потолку. Через пару секунд он резко выдохнул через нос.

— Слушай. Тогда я был… просто тупым сопляком. Конечно, многое можно было бы сделать иначе, но что мне оставалось, когда казалось, будто у меня уже ничего нет? Мне хотелось разбить ему лицо, а потом уничтожить вообще все следы этой песни.

Ну и что с того?

Почему он не мог просто пойти и извиниться сам? Почему использовал для восстановления связи какого-то чужого человека, которого встретил буквально только что?

Но… я проглотил рвавшуюся наружу резкость и вместо этого сказал:

— Я понял. Я поспрашиваю знакомых.

＊

Вернувшись домой, я тут же сделал видео приватным.

Разумеется, я также опубликовал объяснение: Спасибо всем, кто помог с информацией об оригинальной песне. Поскольку здесь могут возникнуть проблемы, связанные с нарушением авторских прав, на данный момент я перевёл видео в приватный режим. Прошу прощения за беспокойство.

А потом я начал искать имя Макита Сюн.

Выяснилось, что давным-давно он выпустил два авторских альбома, но, кроме этого, информации о нём почти не было. Максимум, что мне удалось найти: когда-то он писал фоновую музыку, сочинял песни для идол-групп и рекламы, а ещё даже соавторствовал в какой-то книге как внештатный автор.

К счастью, его альбомы были в том музыкальном сервисе, на который у меня была подписка.

После прослушивания у меня сложилось впечатление, что Макита Сюн — человек-ремесленник, доводящий всё до идеала; музыка сама по себе была психоделической, но при этом ощущалось, что каждый звук выверен, каждая дистанция отмерена буквально линейкой, и именно поэтому всё вместе давало очень приятное, чуть отстранённое впечатление.

То есть мне эта музыка очень понравилась… но популярной она бы не стала.

Это была та же самая пресноватая электроника, которую когда-то делал и я, — ещё до того, как сестра заставила меня попробовать переодеваться для роликов, — только отшлифованная десятками тысяч попыток и наконец ставшая настоящей песней. Не встреть я девочек и не создай PNO, моя музыка, скорее всего, тоже пошла бы в эту сторону, но я бы при этом беспомощно барахтался и тонул в цифровом море.

Я убавил звук и продолжил копаться дальше.

Вскоре я нашёл несколько новостей, в которых упоминались и дебютный релиз Кубои Такуто, и последующий разрыв сделки; в некоторых из них действительно называли продюсера по имени — Макита Сюн, — но, кроме этого, всё было не более чем сетевыми сплетнями.

И всё это время я слушал песни Макиты Сюна одну за другой.

Понемногу, шаг за шагом, у меня в голове складывался образ человека, которого я ни разу не видел вживую, — Макиты Сюна.

Я чувствовал, что это тот тип человека, который точно выполняет все пожелания заказчика и закрывает их потребности на все сто процентов; его стремление к совершенству буквально просачивалось из всех щелей в его аранжировках. В основе стиля угадывался джаз, но при этом совершенно явно чувствовалось влияние Electric Light Orchestra; в целом это напоминало мне манеру Ямаситы Тацуро.

Нашлась и его фотография — с какого-то релиза альбома. Худощавый, с мягкими глазами, с таким смутным, почти прозрачным обликом, который, казалось, исчезнет из памяти, стоит только отвернуться. На первый взгляд он выглядел как студент, но при этом ничуть не было бы ошибкой назвать его мужчиной лет пятидесяти.

И всё же я снова задумался: а стоит ли вообще связываться с ним через звукозаписывающую компанию, которая выпускала этот альбом?..

Проблема была в том, что тот звуковой файл не являлся каким-то официальным релизом — он вообще должен был остаться в архиве, — и, кроме того, оставался вопрос, как именно он утёк. Если всё это учитывать, то сама мысль попросить разрешения на использование файла начинала казаться слишком высокой стеной.

И вообще, почему я должен всем этим заниматься?

Но, как ни странно, то беспокойство… начало понемногу рассеиваться.

Может, потому что всё это время я слушал песни Макиты Сюна? Я захотел встретиться с ним именно из-за этого?

Нет, если подумать, всё началось ещё раньше; мои мысли стали светлее с того самого момента, как я встретился с Такуто-саном.

Потому что, по-хорошему, мне должно было хватить и того, что Такуто-сан дал своё разрешение. Но потом были ещё его слова — о том, что проще просто перезаписать песню…

Это было настолько нелепо, что мне хотелось смеяться.

Но ещё безумнее было то, что я и сам понемногу начинал думать так же. И это не было невозможным, потому что из трёх незаменимых частей «оригинальной песни» — гитары, рэпа и припева — две уже были у меня в руках. Даже в своём незавершённом виде эта композиция сияла так ярко, что мне захотелось довести её до конца.

Тогда… неужели мне всё-таки придётся использовать свои связи?

Если написать Кёко-сан… Она знала больше всех людей, но обращаться к ней за услугой только потому, что мы немного знакомы, было бы слишком самонадеянно. Её контакты у меня были, но, зная, насколько она занята, мне было совестно её беспокоить — тем более по такому личному вопросу.

Если обратиться к председателю Тамамуре… Честно говоря, я совершенно не хотел влезать к нему в долги. Я мог бы написать Какидзаки-сану, но понимал, что в итоге всё равно дело сведётся к просьбе через председателя Тамамуру — то есть всё туда же. В итоге я не связался ни с кем из них; Naked Egg всё-таки была компанией по организации мероприятий, и вряд ли у них были нужные мне связи.

А значит, оставалось…

Очередная статья о старом альбоме Макиты Сюна натолкнула меня на одну мысль.

Я открыл LINE и написал Кае. Извини, что пишу так поздно, но мне нужно попросить тебя об очень важной услуге. История длинная и запутанная, так что ты не против, если я позвоню? — написал я.

Ответ пришёл почти сразу.

— Мне нужно сначала переодеться, так что подождите немного.

— Я позвоню, когда буду готова.

Переодеться? Во что? Это же всего лишь телефонный звонок.

Через пятнадцать минут мне и правда позвонили, и, ответив, я увидел Каю — она выглядела так нарядно, что мне захотелось поддеть её, не перепутала ли она время и не решила ли, что это рождественская вечеринка. И вообще, с чего это вдруг видеозвонок? Впрочем, я всё равно оставил свою камеру включённой — выключать её, когда собеседница так подготовилась, было бы как-то неловко.

— А… ну… извини, что беспокою так поздно, и спасибо, что перезвонила. Но, эм… мы вообще-то могли и без видео обойтись…

Кая удивлённо расширила глаза.

— А? Но Сидзуки-сэмпай сказала, что все звонки PNO должны быть только по видео и только с включённой камерой.

Так, стоп. Почему вообще Сидзуки учила её такой ерунде? Она что, пыталась тайком подсмотреть за частной жизнью Каи?

— Так, смотри: ты должна понимать, что девочки из PNO — это такие люди, которые способны совершенно спокойно выдумывать подобные нелепые правила, и это относится ко всем троим. Так что поверь мне: не стоит воспринимать всё, что они говорят, настолько серьёзно.

— Вот как. От вас, Мурасе-сэмпай, это звучит особенно убедительно — после всех тех раз, когда вы врали мне в лицо, даже не моргнув.

Нет-нет! Ну, то есть да, ты права, но всё же, мне правда жаль, что я это делал…

— Ладно, неважно. Что за важная услуга?

— А, точно. В общем, история немного странная, но…

Я начал издалека — с той звукозаписывающей компании, которая когда-то выпускала альбом Макиты Сюна.

— Я позвонил, потому что вспомнил: один из альбомов вашего отца ведь тоже выпускала именно эта компания, верно?

Кая недовольно поморщилась — скорее всего, из-за того, что я упомянул её отца, — но я не стал извиняться и продолжил:

— Дело в том, что мне нужно поговорить кое с кем из этой компании, и я надеялся, что ты сможешь помочь мне в этом, используя свои связи.

Конечно, в таком виде всё это звучало бессмысленно, так что в итоге я коротко пересказал ей всё, что произошло до сих пор: и сольную запись, которую я выложил на днях, и разговор с Кубои Такуто сегодня, и то, как я пришёл к мысли, что хочу выйти на продюсера Макиту Сюна.

Пока я объяснял, лицо Каи становилось всё более и более жёстким, и мне становилось всё страшнее — вот именно поэтому я и не хотел видеозвонок…

Когда я закончил, Кая как будто выпустила из себя всё напряжение разом и медленно, нарочито тяжело выдохнула.

— Мурасе-сэмпай, вы ведь знаете, что мне очень не нравится иметь дело со связями моего отца, правда?

— Д-да…

— То есть знаете, но всё равно просите меня об этом?

— Да, но, понимаешь… ты ведь помнишь, что я тебе говорил? Про связи и всё такое? Что это за человек я буду, если скажу такое, а сам не стану этим пользоваться? Поэтому я и прошу тебя сейчас, и… ну, я ведь не бесплатно прошу. В благодарность я сделаю всё, что ты попросишь — если это будет в моих силах, конечно.

Она выдохнула ещё раз — на этот раз вдвое длиннее.

— Я о вас много чего слышала, знаете, Мурасе-сэмпай. От остальных.

Кая вдруг сменила тему, и я не понял, к чему она клонит.

— От Ринко-сэмпай, и от Аканэ-сэмпай, и от Сидзуки-сэмпай… У всех троих нашлось о вас очень много слов. Мне кажется, если я захочу пересказать вам всё, что они мне наговорили, на это уйдёт как минимум две ночи, Мурасе-сэмпай.

Серьёзно? Это уже страшно! И о чём там вообще можно было столько говорить?

— Они и правда всё продолжали и продолжали, а я только всё сильнее путалась. В конце концов я попросила их описать вас одной-единственной фразой. И знаете, что случилось? Все трое сказали одно и то же: вы — идиот, помешанный на музыке.

— Гх…

— Они сказали: «У него в голове с утра до ночи одна только музыка», — и ещё, что вы не замечаете вообще ничего вокруг, и что если уж вас заклинит на хорошей песне, всё остальное для вас перестаёт существовать. И знаете… это действительно похоже на вас, хотя поначалу я не совсем понимала, что они имеют в виду. Но теперь я отлично понимаю: вы, Мурасе-сэмпай, и правда абсолютно, безнадёжно помешанный на музыке идиот.

Я инстинктивно чуть отстранился от экрана.

Неужели они и правда все так обо мне думают? Впрочем, оправданий у меня не было; в последнее время даже я сам начинал смотреть на себя именно так…

— В общем, я спрошу у своего менеджера. Возможно, у него есть выход на ту компанию, о которой вы говорили.

— Ты… О-о, то есть спасибо!

Я машинально подался ближе, так что моё лицо на экране снова приблизилось к Кае.

— Но только потому, что вы дали обещание! — сказала она, и лицо у неё заметно покраснело. — Всё, что я попрошу, как вы и обещали! Только не вздумайте забыть!

Не дав мне ответить, Кая тут же оборвала звонок.

Я глубоко вдохнул, протянул руку и поставил телефон на зарядку.

Тем временем ноутбук всё ещё очень тихо проигрывал одну из песен Макиты Сюна. Из динамиков едва различимо доносился мягкий, чарующий голос — как мимолётный сон, который уже тускнеет, стоит только проснуться.