Городок Монфор, где я выросла, лежит примерно на двух третях пути между Новым Орлеаном и Батон-Ружем. Когда я была жива, дорога сюда занимала целый день верхом. Сегодня мне хватило двух часов бега, чтобы добраться до окраин.

Я должна была умереть. Даже если сердце было лишь слегка задето, а голова всё еще крепко держалась на плечах, те тяжкие раны должны были стать моим концом. Вместо этого мне дали испить крови столь могущественной, столь невероятно сильной, что она многократно ускорила моё исцеление и до сих пор гонит меня вперед.

Раньше любой бег или физическое усилие быстро приводили к Жажде. Сейчас же я несусь на крыльях безграничной энергии, черпая силы из неиссякаемого колодца жизненной мощи. Даже сейчас я чувствую себя сытой.

Я не понимаю, что именно мне дали; знаю лишь, что никогда не слышала ни о чем подобном. Каким бы ни был этот дар, он был редким и драгоценным. Еще один долг в мою и без того пухлую копилку.

Я замедляю бег, узнавая знакомые дома. В этот час дороги совершенно пусты, а из-за туч, затянувших ночное небо, меня вряд ли кто-то заметит, даже если вздумает выглянуть в окно. И всё же я пробираюсь через поля и рощи к черному ходу нашего дома. Рисковать нельзя.

Я достигаю первых полей сахарного тростника, принадлежащих моей семье. Зима уже на пороге, так что они стоят пустыми и унылыми. Я продолжаю идти. Запах сырой земли и деревьев — тот самый неповторимый аромат дома — заставляет меня остановиться.

Я сделала это. Моя главная цель, то, к чему я стремилась с самого момента пробуждения под крепостью, достигнута. Я цеплялась за это чувство, за саму идею свободы и возвращения домой, чтобы сохранить рассудок и решимость в ситуациях, которые могли бы сломить меня и оставить беспомощной. И только сейчас я осознаю, что понятия не имею, что делать дальше. У меня не было плана на случай успеха — лишь идеалы без четкого продолжения.

Я сажусь на пень.

Чего я хочу?

Я — монстр. Семья поймет это скорее раньше, чем позже, стоит мне попытаться вернуться к прежней жизни. Хуже того, весть о моем возвращении разлетится повсюду, и я с тем же успехом могу просто отправить письмо Ланкастерам и Ордену Гавриила, приглашая их явиться к моему порогу с острым клинком и серебряным колом.

Я не хочу здесь оставаться. Но я всё еще хочу знать, как поживают мой отец и брат. Им нужно это избавление от неизвестности так же сильно, как и мне.

Я не хочу умирать.

Я не хочу быть рабыней.

Всё это — желания от противного. Отсутствие чего-то, а не цели, к которым можно стремиться.

В растерянности я решаю прочесть письмо Химены. Возможно, она дала какой-нибудь дельный совет. Я достаю тяжелый конверт из рюкзака и вскрываю его. Мимоходом отмечаю, что бумага чем-то покрыта — без сомнения, для защиты от влаги. Они действительно продумали всё до мелочей.

Первая строка представляет собой серию странных рун: сплошные клинья и острые углы. Кажется, будто кто-то истыкал бумагу, а чернила — это черная кровь, сочащаяся из ран. Я моргаю, и смысл становится очевидным.

«Сестра по крови, если ты можешь читать и писать на языке Аккада, пожалуйста, используй его в нашей дальнейшей переписке».

Я даже не задаюсь вопросом, как эти знания оказались в моей голове.

Остальной текст написан на английском. Буквы в письме Химены одинаковые, с идеально выверенными интервалами. На бумаге нет ни единой кляксы — меньшего я от этой прямолинейной женщины и не ожидала.

«Дорогая Ариана,

Первое, что тебе нужно сделать, прочитав эти строки — убирайся из города. Избегай окрестностей Нового Орлеана как чумы, а Батон-Руж обходи за версту! Ты не должна привлекать внимание наших сородичей по меньшей мере добрых десять лет. Не дай нашим усилиям пропасть даром, ибо во второй раз я спасти тебя не смогу.

Второе, что я должна тебе сказать: будь осторожна, если решишь отправиться домой. Я не виню тебя, ведь мы все через это проходили. Пусть этот опыт будет к тебе милосерднее, чем был ко мне. По той же причине старайся не попадаться на глаза и, ради всего святого, не пытайся жить своей старой жизнью.

Ты не сможешь долго обманывать людей, и если вампиры тебя не заметят, то Орден Гавриила — непременно. Не обольщайся их неудачей в крепости. Они эффективны и безжалостны, и на их счету немало погубленных птенцов. Недооценишь их — пеняй на себя.

Теперь, когда я полагаю, что ты в безопасности и далеко отсюда, я хотела бы дать тебе несколько наставлений. Твоя главная задача — выжить в ближайшие полтора года. Как молодой птенец, ты требуешь много пищи. Тебе придется пить много и каждую ночь, а найти кровь не так-то просто. Ты можешь относительно легко питаться одинокими путниками, разбойниками и беглыми рабами. Маленькие деревушки могут служить охотничьими угодьями, но лишь на одну ночь.

Ты должна помнить: куда бы ты ни пошла, ты была и будешь чужачкой. Ты будешь привлекать внимание, а внимание — не твой друг. Как вампир, ты опаснее большинства существ в этом мире. Но ты также изолирована, по крайней мере, сейчас.

Не позволяй себя обнаружить и загнать в угол. Не давай себя выследить. Будь всегда на шаг впереди остальных, и твоя жизнь никогда не будет под угрозой. Но если толпа узнает, какая тварь затаилась среди них — ты погибнешь. Сотня падет от твоей руки, но ты всё равно умрешь, и смерть эта будет напрасной.

Единственное место, где твое присутствие можно надежно скрыть — это безликая толпа больших городов. Но даже там ты будешь подвергаться постоянному риску без поддержки мастера. По крайней мере, пока не обзаведешься союзниками, тебе стоит постоянно быть в движении.

По очевидным причинам тебе следует избегать территорий индейцев, так как одинокая белая женщина ночью всегда слишком заметна.

Можешь идти куда пожелаешь, но я бы всё же советовала держаться подальше от двух других вампирских сообществ на континенте. Одно находится в Чарльстоне, другое — в Нью-Йорке. Избегай их, если сможешь.

Перейдем к более практическим вещам. Вот список советов, которые я хотела бы получить сама, когда только начинала свой путь:

Придумай себе фальшивую личность и сделай её правдоподобной. Придерживайся её. Чем привычнее она станет для тебя, тем меньше люди будут подозревать ложь. Будь последовательна. Смена имени и образа в каждой деревне не защитит тебя от Ордена или ищеек-вампиров. Это лишь увеличит вероятность ошибки.

Всегда пей прежде, чем возникнет острая нужда, иначе Жажда лишит тебя возможности сохранить чью-то жизнь.

Ты должна найти место для дневного сна как минимум за два часа до рассвета. Если солнце застанет тебя спящей, ты больше никогда не проснешься.

Не пытайся ласкать собак, кошек или любых других животных. Они чуют, кто мы такие.

Всегда имей при себе чистый комплект одежды и, если возможно, чистые чулки.

Не забывай мыть за ушами, чтобы там не осталось случайного пятнышка крови.

Не используй подожженных свиней для отвлечения внимания; это никогда не работает так, как задумано! То же самое касается кабанов и быков.

(Ариана мысленно фыркнула: «Что?!»)

Если люди встречают тебя с улыбкой, значит, они приняли тебя за беглянку, и кто-то из домочадцев уже на пути к констеблю.

И последнее, но самое важное:

Прячь трупы».

Я закрыла письмо с тяжелым вздохом сожаления. Слова Химены — это лишь указания и предупреждения; в них нет ни намека на то, что мне делать со своей жизнью, кроме как просто выживать. Я лишь оттягивала неизбежное. Как бы мне этого ни хотелось, придется заняться самокопанием.

Чего я хочу?

Я хочу создать что-то свое и развивать это. Когда я была моложе, я хотела построить конюшню, а позже — винокурню. Судя по письму Химены, сейчас это, скорее всего, невозможно. Но, быть может, я смогу сделать это позже. В конце концов, я никогда не буду слишком стара для нового дела.

Если я не могу строить, то могу хотя бы путешествовать. Я могла бы отправиться во Флориду или Техас, или даже посетить земли англосаксов на севере. Я могла бы поехать в Канаду! Или в Париж! В Лондон!

Нет, это кажется ужасной идеей. Мне пришлось бы пересекать океан, а на это даже мой Господин не рискнул бы пойти без подготовки. К тому же это столкнуло бы меня с другими кланами. Никакого Парижа, никакой Барселоны, никакого Берлина для этого одинокого вампира. Я сделаю Новый Свет своим.

Да. Я могу путешествовать, открывать новое, встречать людей… и есть их тоже! Как только закончу здесь.

Внезапно настроение моё резко падает. Я проделала весь этот путь сюда, а теперь трачу время на пустые планы, которые могут никогда не осуществиться. Я…

Мне страшно.

Вот, я сказала это. Я в ужасе от того, что могу найти. Что я буду делать, если они попытаются меня убить? Что я буду делать, если они мертвы?

Нет, нет. Они не могут быть мертвы. Я этого не допущу.

Я стремительно встаю и направляюсь к особняку. Я почти на месте.

Бревенчатая хижина.

Я медленно подхожу к убежищу своего детства.

Оно сожжено дотла.

Нет!

Черная сажа покрывает каменный фундамент и те немногие балки, что уцелели. Угли темные и блестящие, их поверхность стала гладкой после сезона дождей. Маленький очаг наполовину обрушился, от мебели не осталось и следа. Я делаю шаг вперед и опускаюсь на колени. Хватаю горсть темного пепла.

Что случилось? Почему она исчезла, и почему она такая маленькая? В моей памяти хижина была высокой. Просторной и крепкой, с кроватью под балдахином! Это жалкое подобие, это убогое корыто не может быть местом моего детства! Я отказываюсь в это верить.

Это шутка? Какая-то уловка? Может, где-то дальше есть другое, тайное место? Может, я неправильно помню, и это просто сарай, а настоящая хижина стоит в другом месте?

Я плачу.

Я молча промакиваю слезы чистым платком. Я до глубины души потрясена потерей этого места. Почему? Почему мне так грустно? Я поднимаю взгляд на Безмолвного Наблюдателя и внезапно разум мой переносится в моё внутреннее убежище.

Небо там всё так же темно и безоблачно. Взгляд в эту высь дарит ощущение необъятности. Я смотрю на прочные стены, которые заставили бы устыдиться укрепления римского оппидума, и вхожу внутрь.

Ворота сами распахиваются передо мной. Внутри тепло и чисто. Кровать занимает центр комнаты, вокруг стоит мебель и всякие безделушки, каждая из которых — символ значимого воспоминания. В очаге ревет огонь, дрова уютно потрескивают и шипят.

Я выхожу из транса и обнаруживаю, что сижу на мокром пепле.

Вот, значит, какова на вкус смерть невинности. Прошло шесть месяцев, и мир двинулся дальше. Он не стал меня ждать.

Я поднимаюсь на ноги. Нет. Это пустяки. Это всего лишь здание. Я не позволю такому событию сломить меня. Я отказываюсь.

Я иду дальше, и через некоторое время в поле зрения появляется дом моего детства.

Это двухэтажный колониальный дом, дерево выкрашено в белый цвет. Наружное патио ведет к парадному входу. Я знаю здесь каждую комнату, каждый уголок, и всё же есть одна серьезная проблема.

Я не могу войти — по крайней мере, без приглашения. Мне нужно, чтобы папа пригласил меня.

Я обхожу дом и направляюсь к окну его спальни на втором этаже. Подпрыгиваю. Легко хватаюсь за подоконник обеими руками, вонзая в него когти, и смотрю вниз.

Впечатляет. Надо будет запомнить, что я могу так прыгать, чтобы уходить от погони.

Переведя взгляд вперед, я вижу ставни. Ну конечно. Я просовываю указательный палец, дерево поддается с отчетливым треском, и я поднимаю засов. Ставня распахивается со скрежетом ржавых петель. Внутри начинает лаять собака.

Я всматриваюсь в окно сквозь задернутые шторы. Неужели папа меня не слышит? Он должен был уже вскочить и размахивать тяжелой железной кочергой, выкрикивая угрозы всякому, кто посмеет нарушить покой его владений и сна.

Дверь спальни распахивается, и входит женщина с маленькой собачкой. Я пригибаюсь и спрыгиваю вниз.

— Роджер, кто-то открыл ставню!

— Черт возьми, женщина, я же просил тебя подождать меня.

— Пап? Что происходит?

Я стою неподвижно. Проклятье, это моя тетя и её семья. Что они здесь делают? И где мой отец?

— Оставайтесь здесь, я посмотрю, что там снаружи.

— Пап?

— Я сказал — оставайтесь здесь.

Он собирается выйти наружу добровольно? Как удобно.

Роджер выходит из дома с лампой, собакой и заряженным мушкетом. Маленькое белое существо продолжает лаять, пока не ловит мой запах.

Тогда оно начинает дрожать.

Я спрыгиваю с патио и приземляюсь за его спиной в абсолютной тишине. Хватаю мужчину за шею двумя когтями. Он замирает и роняет всё, что держал, пытаясь схватить мою руку. Я позволяю ему отчаянно побороться несколько секунд, затем усиливаю давление.

— У меня есть вопросы, — произношу я низким голосом.

— Ари?!

Я замираю как вкопанная. Не могу поверить. Он узнал мой голос? Мы с Роджером никогда не были близки, не общались с прошлого мая. Как? Как он мог?

— Ари, это ты?

— Нет!

— Ари, что с тобой случилось? Мы можем помочь…

— Молчать! Я не… нет! Вопросы задаю я. Да. А ты отвечаешь. Говори, где папа?

— Ари, мне жаль, нам пришлось…

— ГДЕ ОН!

— Во флигеле!

Я больше не могу этого терпеть. Какого ЧЕРТА он делает во флигеле? Это же помещения для слуг! Я разворачиваю Роджера и впечатываю его в стену.

— Почему он там? Почему не здесь? ЭТО ЕГО, МАТЬ ВАШУ, ДОМ!

— Я могу объяснить!

— Пожалуйста, не обижай моего папочку!

Мы оба поворачиваемся к маленькому ребенку, моему племяннику. Впервые в голосе Роджера слышится истинная паника.

— Пожалуйста… Люсьен, нет. Иди в дом.

— Тетя Ари?

Нет, это неправильно, всё это неправильно, этого не должно быть!

ИМ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО! ЭТО ГНЕЗДО! ПЕРЕБЕЙ ЗАХВАТЧИКОВ, ВЫПЕЙ ИХ ДОСУХА, ВЫСТАВИ ИХ ТРУПЫ КАК ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ОСТАЛЬНЫ…

Нет!

Нет.

Это моя семья. Эта пародия на жизнь уже лишила Ариану-человека жизни, она не отнимет у неё еще и семью. Я отказываюсь. Я не раба — ни Ланкастеров, ни Его, и уж тем более не своих инстинктов. Этому не бывать.

Я отпускаю старика, и он валится на землю. Люсьен смотрит на меня с изумлением. Проклятье, он, должно быть, видел зубы. Теперь они знают. Мне следовало бы убить их просто ради безопасности, я легко смогу избавиться от тел.

Да что со мной не так?

Мне нужно уходить.

— Где?

— В старом доме Тома. Стой!

Я останавливаюсь, но не смею обернуться и взглянуть на них.

— Ему было очень тяжело после твоего исчезновения.

— Тогда почему он не в своей спальне, где ему и положено быть?

— Он слишком много пил, сжег хижину для отдыха, чуть не спалил дом. Он съехал. Мы присматриваем за рабами и его делами, пока он… ну, пока он угасает.

— …Ясно.

— Ари, что с тобой случилось?

— Вы меня не видели, дядя. Вы никогда не видели меня здесь. Я мертва. Вы понимаете?

— Мы любим тебя, Ари, мы твоя семья. Просто останься…

— Нет! Я не могу. Правда не могу. Я подвергну опасности Люсьена и Сару. Я подвергну опасности всех нас.

— Я понимаю. Значит, прощай?

— Да.

— Тогда я желаю тебе всего лучшего и… мне жаль.

— Прощай, Роджер.

— Прощай, Ари.

— Пока, тетя Ари, береги себя.

Я бросаюсь бегом к группе небольших домиков. Мне требуется всего несколько секунд, чтобы найти нужный и начать колотить в дверь как безумная. Он долго не открывает — настолько долго, что успевают проснуться другие люди. Мне плевать.

Наконец он открывает дверь, и мы замираем, глядя друг на друга в оцепенении.

Это он, это действительно он.

— Впусти меня.

— Ари?

— ВПУСТИ МЕНЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Пораженный, он делает едва заметное движение, и это всё, что мне нужно. Я протискиваюсь мимо него, и он закрывает за мной дверь. Лишь маленькая свеча освещает пространство вокруг нас.

Его жилище — сущая конура, заставленная хлипкой мебелью и пустыми бутылками. Здесь несет спиртным, перегаром и потом.

Мы молчим. Я даже не поворачиваюсь к нему лицом. Я вздрагиваю, когда кто-то стучит в дверь.

— Мистер Рено, у вас там всё в порядке?

— Да. Всё хорошо. Пожалуйста, оставьте меня.

— Как скажете, сэр.

Мы оба поворачиваемся одновременно. На мне зимнее дорожное платье с накидкой, но голова не покрыта, и волосы распущены.

Я — точная копия той женщины, что покинула его дом в июле, вплоть до длины волос. Он же — лишь тень своего прежнего «я».

Его нездоровая кожа туго обтягивает костлявое лицо. Голубые глаза впали и лишились привычного блеска. Плечи поникли, он ссутулился, и даже его гордая светлая борода свалялась и выглядит неопрятно. Ирония кажется мне трагичной. Это меня бросили на произвол судьбы, но именно он не смог отпустить прошлое.

— Это правда ты, или это какая-то жестокая шутка?

Голос его холоден, но на лице отражается океан страданий — бесконечное горе, которое не смог притупить даже алкоголь.

— Я…

Я колеблюсь, а затем решаю быть честной.

— Я не знаю, папа. Мне так жаль.

Я начинаю реветь как ребенок. Боже, какая я жалкая. Гордый вампир, безраздельно царивший в Гонтлете, превратился в дрожащую размазню. Отец берет меня на руки и обнимает. Я прижимаюсь к нему.

Мы стоим так какое-то время.

Боже, как бы я хотела, чтобы это никогда не кончалось.

Через некоторое время я отстраняюсь. Он отпускает меня.

— Ты запачкала мне рубашку кровавыми слезами, дочка.

— Она и так была грязной.

— Рассказывай, что происходит.

Я начинаю говорить и не могу остановиться. Рассказ льется путаным потоком. Я говорю о проклятии, о том, что я мертва, о жажде крови, о побеге, о моей подруге Химене, о том, как мы познакомились, о сражениях в Гонтлете, о поручениях, о большом глазе в небе. Всё это вываливается грудой бессмыслицы, и он ни разу меня не прерывает.

Спустя добрый час я затихаю, как отсыревший пистолет. Он вытирает мокрые щеки платком, а я жду чего-то — приговора, полагаю.

— Ты считаешь, что моя дочь умерла в том подвале?

— Я думаю, да, — отвечаю я с некоторым сомнением. — Я не думаю, что я человек.

— Она страдала? Она звала меня?

Я смотрю на него. Лицо его — маска. Стоит ли говорить правду?

Он никогда не поверит лжи.

— Да. Звала.

Он садится и снова плачет. За этот час мы наплакались вдоволь. Я даже испачкала перед своего платья.

— Я не ожидала, что ты придешь, — говорю я.

Я сажусь.

— Ты ничего не мог сделать. Это несправедливо, я знаю, но скажу тебе вот что: даже если бы ты нашел меня, ты бы тоже погиб.

— Я не смог тебя защитить.

— Нет, смог. Ты сделал меня счастливой. Все эти девятнадцать лет ты делал меня счастливой. Это и было твоей задачей, папа. Убийство монстров, которым тысячи лет, никогда не входило в наш уговор.

— Если бы я только знал…

— Но ты не мог знать.

Мы сидим в тишине.

— Тебе правда нужно уходить?

— Да. Я зашла лишь потому, что мне нужно было поставить точку. Нам обоим.

— Наверное.

— Где Ахилл?

— Заключает контракт в Хьюстоне. Думаю, он уже смирился с твоей смертью.

— Я и не ожидала иного от моего практичного брата. Как Констанца?

— Она поправилась, но на лице остались шрамы. За ней ухаживал славный доктор из города, в апреле они женятся.

— Приятно слышать.

Мы еще какое-то время сидим в уютном молчании. Не думаю, что я бодрствовала так долго с тех пор, как умерла. Я смутно осознаю, что мне нужно будет найти укрытие на день, но сейчас мне просто наплевать.

— Мне пора, папа.

— Да, полагаю, что так.

Глаза его внезапно расширяются от удивления, и лицо освещает бесхитростная улыбка. Я чувствую, как моё выражение лица зеркально отражает его. Как же хорошо видеть, что жизнь возвращается к нему, пусть даже на мгновение.

— Постой! Прежде чем ты уйдешь — у меня есть твой подарок на день рождения!

— Что? Правда?

И тут до меня наконец доходит, что в августе мне исполнилось двадцать. Я была так сосредоточена на поручениях и выживании, что мне и в голову не пришло праздновать.

Взволнованный, папа бежит в спальню и роется в вещах. Я слышу, как он бормочет и ругается, затем с торжествующим «Ага!» возвращается с длинным кожаным чехлом.

— Папа! Это?..

— Именно! Я заказал его у Талейрана специально для тебя. Примерь-ка!

Я открываю чехол и достаю новенькое ружье.

— О боже, о боже! Какая красота!

Я радостно подпрыгиваю и касаюсь гладкого полированного приклада из красного дерева, серебряного гравированного механизма и длинного ствола. Это оружие — произведение искусства и любви. Я прицеливаюсь — и кажется, будто оно было у меня всю жизнь. Идеальный баланс, и оно совсем легкое, хотя за последнее я, пожалуй, могу поблагодарить свою новую силу.

— Невероятно! Будто специально для меня сделано!

— Так и есть. Талейран использовал твои точные мерки.

— О, папа, это такой чудесный подарок! Спасибо, спасибо!

Я снова прыгаю и обнимаю его, смеясь от счастья.

— Но постой, я еще не рассказал тебе о самом главном! — отвечает он с весельем.

Какое-то время отец увлеченно объясняет мне, чем так необычно это ружье. Это новейшая модель, в которой используются бумажные патроны, и заряжается она с казенной части, а не с дула. Ствол даже нарезной для большей точности. Поистине, чудеса науки не знают границ.

После этого настает время прощаться.

Я молча закидываю рюкзак на плечо, беру чехол и кладу сумку с боеприпасами в карман. Отец берет меня за плечи и обнимает в последний раз.

Впервые за шесть месяцев я обнимаю кого-то, кем не собираюсь питаться.

Он немного отстраняется, и его мозолистый большой палец касается моей щеки.

— Помню, ты сказала, что ты не моя Ариана, но ты ошиблась. В тебе всё тот же дух, те же стремления и — да простит меня Бог — та же любовь к неженственным штукам, которые делают «бум».

— Папа!

— Тсс, ха-ха-ха, дай старику договорить. Ты думаешь, что человеческая природа — это то, что делало тебя моей дочерью. Это не так. Именно то, что ты — это ты, делало тебя моей дочерью. Ты всегда менялась и росла, и эта перемена — лишь последняя и самая суровая из всех. Не отчаивайся и не забывай о своем прошлом и о нашем времени вместе, хорошо?

— Не заставляй меня снова плакать!

— Ха-ха, всё хорошо.

— И ты тоже! — отвечаю я сквозь икоту. — Тебе бы не мешало привести себя в порядок, сударь. Не заставляй меня стыдиться за тебя.

— О, поверь мне, я так и сделаю.

Я разворачиваюсь и иду к двери, пока не растеряла последние крохи самообладания. Я сегодня слишком эмоциональна, больше обычного. Возможно, виной тому эта странная кровь, но я ни о чем не жалею. Думаю, мне это было нужно.

— Возьми ключ от склада в Сен-Ландри. Можешь переждать там день. И, Ариана?

— Да?

— У тебя есть враги. Задай им жару и не давай пощады. Я не намерен терять тебя снова, слышишь? Тебе запрещено умирать раньше меня.

— Обещаю.

— Хорошо. А теперь иди, и не забывай писать!

Я покидаю Монфор во весь опор, чувствуя себя легкой как перышко. Я не ожидала, что всё пройдет так хорошо. Я поднимаю взгляд и обмениваюсь взором с Безмолвным Наблюдателем. Сегодня его взгляд кажется мягче.

— Надеюсь, тебе понравилось так же сильно, как и мне.

Дорога вперед открыта.