Хоть имена Девяти и были утеряны в истории, но все же, спустя многие года, люди поздние дали им свои, и нарекли ими каждый из девяти месяцев одного Тройственного года. Горстаг, Кираман, Оулель, Ликендиль, Анкэль, Борнстаг, Гаринвилл, Шелин, Йоксель — все они являются частью одного целого.

Сердитые голоса стихли, слившись в единый гул, потом начался новый спор, на этот раз более громкий. Люди у костра что-то яро обсуждали.

— После падения Валингура у Карнандиса не могло остаться достаточно сил для столь самонадеянных шагов, здесь замешан кто-то другой, пусть Алинеэль засвидетельствует, — сказал один из них.

У него были длинные руки и ноги, а лицо тощее и продолговатое. Взгляд его был пронзительным, подобно тонко отточенному клинку.

— Больше некому. Только грязная сила могла так исказить разум женщины этого мужа, — ответил ему другой человек, указывая на Кавеля.

У этого мужчины были обветренные щеки, грудь, похожая на бочку, и широкие плечи, казавшиеся высокими холмами по сравнению с другими людьми, сидевшими вокруг костра.

— Да, Йоксель, ты мог быть прав, но только если бы вспомнил, что Карнандис давно закован на островах, и его Шепот не мог пересечь океан, — сказал ему в ответ тощий человек.

— Нет, — отрезал высокий мужчина. — Я несомненно ощущаю здесь следы сил Карнандиса.

— Но… — засомневался один из них. — Это невозможно. Он не мог.

После они еще долго спорили. Порой эти люди смеялись над чем-то, что мне было малопонятно. Не могу точно упомнить весь их разговор. Но, наконец разрешив все, их взгляды обратились к Кавелю.

— Ты, расскажешь все, что здесь произошло, — обратился к нему высокий человек.

После его слов, Кавель тяжело задышал, словно удушенный. Но вскоре, так же внезапно, его дыхание выровнялось.

— В ту ночь небо наполнилось огнями. — начал покорно отвечать Кавель. — Оно наполнилось цветами, доселе мне невиданными.

Я заметил, как в это мгновение высокий мужчина многозначительно переглянулся с тощим.

— И что же было дальше, Элин? — спросил один из сидевших.

В глазах того сверкала усмешка. Его щеки и лоб покраснели от ночного холода, но видно было, что это скоро пройдет. Так же, у него был мягкий говор, что мог бы сравниться с перевитой золотой цепью, тогда когда речь остальных людей вокруг состояла из прямых металлических звеньев.

— Все сошли с ума. Родители умерщвляли собственных детей. Братья губили сестер, а матери удушали младенцев. Только моя семья осталась в здравом рассудке посреди этого хаоса. Но только до того момента, пока не явился он… — голос Кавеля дрогнул.

— Он больше ничего не скажет. — заключил человек с мягким голосом.

— Пока не явился Ты. — закончил Кавель, указав вперед.

/Каким-то образом я пережил этот день, хотя воспоминания о том, как именно мне это удалось, скрыты от меня в благословенном тумане. Я помню, как у меня все болело, когда в очередной раз мне пришлось кланяться гнусной страже, дабы наконец-то проверить мою давнюю теорию. Данное письмо натолкнуло меня к кое-каким мыслям о сущности происхождения, так называемых, Троп./