"Тишина. Страшное безмолвие. Тоска..." — таковыми были мои первые мысли. Нет, таково было мое нутро, что вспыхнуло сильным пламенем, когда тело мое сгинуло в том беспощадном огне. В ту ночь я переродился. И в тот миг моя тоска стала еще более страшней.   — В тенях, что отбрасывает любой из рода людей все ответы сыскать тебе в мочь... — едва донесся до меня сильно осипший шепот.    Голова моя кипела, а тело все словно перекроило острым лезвием. И стоило мне только поднять голову, как в глаза тут же вдарила непробудная пелена. Вокруг витал столь резкий запах, что едва я мог дышать.   — Бедный, какой же бедный ты мальчик... — кто-то сел напротив, ласково приложив ладонь к моей груди, — Не двигайся, дай телу прислушаться к новой Воле. Ты изранен, прости меня, прости же меня, о бедный мальчик!    Каждое его слово отдавалось в моей голове страшным звоном. Его речь, точно нож в умелых руках мастера, вырезала из меня весь дух, будто шкуру, словно был я его забитым животным.    — Где я... — наконец довелось мне произнести. — Что случилось?    — Лежи, главное лежи, несчастный! — повторял незнакомец вновь и вновь, — Гадкий, очень гадкий, и невероятно мерзкий человек хотел отнять твое тело, сжечь столь юную, полную разных мечтаний, Волю. Однако ему, грязному и коварному, восприпятствовал я, и этот еще ваш с ним разговор... — Он замолчал, встретившись с моим затуманенным взглядом. — Негодяй одурманил тебя своими речами, юное дитя. Хотел уговорить, заболтать, обмануть! И ты едва ли не сгорел в этом огне! — воскликнул он и указал на камин, в котором едва догорал огонек.    — Так это был ты... — неожиданно для себя я вдруг многое понял, — Где Шелин?    Незнакомец замолчал. На мгновение я даже углядел его мрачный взгляд, который словно выглядывал из потаенного темного уголка. Это был он. Именно о нем говорила Дженна.    — Шелин... так вот как его звали, — прошептал он, аккуратно усаживаясь на стул. — Знаешь, мальчик, я многое люблю в этом мире, все мне мило. И травка, и древко, и даже люди. Пойми, я добрый человек, и посему всегда прав.    — Шелин... Где он? — с трудом переводя дыхание, повторил я.   Тишина. Наши взгляды были прикованы друг к другу. Незнакомец продолжал молчать. В комнате пропали прежние запахи. Однако появились новые, те, что я еще помнил. Молоко и пряности. Комната была слишком жаркой. И слишком маленькой. Удушье. Боль в голове била по вискам. Мне хотелось биться о стену, сделать хоть что-нибудь, чтобы наконец задышать полной грудью. Однако я не мог. Тело мое было мне не подвластно.    "Я ищу порядка, всегда его искал. Рожден я был руками людей бесчетных, и умер будучи бесчестным. Таков мой удел. Пойми и ты меня, нерадивое дитя" — услышал я вдруг странный голос. Словно был тот эхом в сплошном тумане.    — Здесь слишком темно, — пробормотал незнакомец в пламя. Он говорил осторожно, словно боясь разрушить чары молчания, — Что же, мальчик, мы, как я погляжу, стали довольно уж дружны, пора бы мне и представиться, — сказал он, наклонившись ко мне, — Зовут меня Митан. Митан, что обязательно встанет на ноги.    Его голос был единственным звуком в полутемной комнате. Я сел. Тени от угасающего огня играли на его лице. Я не мог прочитать выражение его глаз.    — А знал ли ты, мой дорогой друг, что именно меня ищут твои господа? — спросил он, в темноте я едва заметил, как уголки его губ приподнялись. — Они считают, что это я учинил раздор в той деревушке. Мол это я убийца, негодяй, подлец. Но разве похожу я на подобного человека? Мальчик, я добр, действительно добр, истинно добр, — договорил он, наклонивишись ко мне еще ближе. На его запястье сверкал медный браслет. И в отсвете тусклого пламени камина я наконец сумел разглядеть его лицо.    — Ты... — отныне я понять уже ничего не мог. — Господин?..   /Я перечитывал каждое письмо раз за разом, перетасовывая события, имена, и даже порядок слов, однако никоим образом не мог уловить сути изложенного. Порой создавалось ощущение, будто в распоряжении моем далеко не все письма, словно все, что имею я сейчас — лишь обрывки настоящего послания.

/Каждое из писем написано определенным наречием, порядок которых выяснить я так и не смог. Как же гадко на душе, что же мне сказать Люции в ответ на мою беспомощность? Один ее разочарованный взгляд понуждает вспоминать мать, что была строга и непреклонна, подобно скале. Подобно скале...    — Задумался о чем? — столь внезапно послышалось у меня за спиной, что не успел я и дрогнуть. Люция.    — Сегодняшней ночью ко мне в комнату пришел Морсвель, чуть ли не вломился, был весь в поту и сильно дрожал. Он принес мне новые записи, сказал, чуть не взмолился, чтобы я тут же объяснил ему их. — Не подавая беспокойства в своем сердце, я протянул ей куски пергамента, однако дрожь пальцев меня уличила в обратном.    Взгляд Люции прошелся по мне, как по мирной лужайке. Она знала о всех моих страхах перед ней — я был в этом убежден.    — Интересно, к чему Морсвелю подобная спешка, — меж делом заметила она, приняв мною протянутые письма, и стала отчужденно читать, — И ты смог удовлетворить его просьбу?    — Отчасти, — признался я. — Однако я не смог понять всего, и представь себе, он дал мне срок до утра. Дал срок, этого я, право, никак не ожидал.    — Ох, Корн, ты еще многого не знаешь о нашем господине, он человек крайне изменчивой натуры, — с добродушной улыбкой отметила она, посмотрев на меня. — Сегодня он строг и суров, как самый грозный учитель, а завтра добр и великодушен, словно родитель, давно не видевший свое дитя. Представь себе, Корн, первое время, когда он взял меня на свое попечение, я даже плакала по ночам, слоть напугана и подавлена я была. Не знаю почему, но Морсвель тогда казался мне злым людоедом, что обязательно меня съест, стоит мне только подрасти. Однако спустя некоторое время тот стал столь благодушен ко мне, что сердце мое перед ним растаяло.    — Видимо, ты для него еще недостаточно подросла.   Люция же в свойственной себе манере громко расхохоталась, что, казалось, сама комната вздрогнула от ее хохота. Меня уже перестал пугать ее этот смех, но привычный холодок по спине все же пробежался.   — Может, ты и прав, ведь я все еще так мала!   — Так для чего ты пришла? — решил я прервать ее баловство.    Она манерно стала думать над ответом, положив ладонь на подбодок и продолжая широко улыбаться.    — Я решила, что могла бы сослужить тебе большую пользу в сегоднешнем твоем отъезде в город, — заключила она наконец.    — Морсвель решил отправить меня в Кюст!? — удивлению моему не было предела.    — Нас!    И снова этот смех, но в этот раз я присоединился к ней, хохоча не менее гласно.    "Неужели я выберусь из этих холодных стен и наконец встречусь с моим давним другом?" — с глубокой радостью подумал я./