В великих делах всем нравиться нельзя. Так говорил мне Карнандис. Он старательно уверял меня в том, что справедливость всегда и непреклонно требует крови. Чужой крови. Ведь только так она и возымеет свой успех. И кто для многих страшен, тот должен сам многих бояться — так же говорил он мне.

— Подойди сюда, — велел мне Шелин после долгого безмолвия.

Я осторожно шагнул к нему. Когда я подошел, он опустился на одно колено, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Затем он вздохнул, но теперь молчание было другим. Некоторое время мне даже казалось, что он жалеет меня. Потом он заговорил снова:

— Как же ты жалок и несчастен, а ведь жалок тот, кто ничего не желает и всего опасается, а несчастен ты посему, что не знаешь выхода из сей непроглядной тьмы абсурда.

Он строго посмотрел на меня.

— Молчишь?

Я опустил глаза, уходя от его взгляда.

— Раз ты немой, то я продолжу, — сказал он, встал и медленно зашагал по скрипучему полу, — В чем же отличие живых и мертвых? Ведь все мы, люди, куски непрочной плоти, что ковыляют в своей никчемной жизни в поисках бессмысленных вещей: славы, богатства, да любви. И где граница эта, между живым и не живым? — он сел на высокий стул, и стал о чем-то долго размышлять, а после наконец продолжил: — И тогда Гаринвилл, что сейчас заключен в тебе, поведал мне о ней, и имя ей...

— Мечта? — наперед сказал я.

— Не совсем, — тут же ответил он мне, положив руки на стол, — Имя ей — воля. Именно она и является определяющей чертой всего живого. Человек же, у которого отсутствует воля — все равно, что мертвец.

Воля — это слово нашло свое место в моем сердце. Мне, почему то, очень сильно хотелось познать его. Возможно, это и была моя, так называемая, воля.

— Но разве поиск, как вы сказали, "бессмысленных вещей", таких как слава и богатство, не являются проявлениями той самой воли? — спросил я.

— Нет, такие вещи не требуют единоличной воли человека. Они, скорее, являются усладой для толпы, что не способна постичь насыщение и вечно голодна. Воля сброда, народа, толпы, называй как хочешь. Вот и вся разность. Понимаешь?

— Но ведь это все равно, хоть какая, но воля, — воспротивился я, — И уже совсем не важно, куда она направлена. Главным является то, что она есть!

Шелин покачал головой.

— Поверь, человека, что лично избрал для себя любой путь из мною названных мечтаний, будет более почтим мною, чем люд, что подчинен толпе и её заведомым желаниям, — Ответил он, немного поглядев на меня.

— Не понимаю, — с печалью вытянул я.

Губы Шелина тронула легкая улыбка.

— Но обязательно поймешь, — по странному прошептал он, не спеша поднимаясь из-за стола.

Затем он бросил на меня быстрый взгляд, и тут же схватил меня за запястье. И я перестал дышать.

/Сегодня я познакомился с удивительной девушкой. Хоть и была та уродлива обликом своим, но была прекрасна душой. Ее глаза все время пылали. И она, как и многие здесь, была одной из слуг Морсвеля. Была она девушкой знающей, постигающей многие науки. И в особенности она обладала знанием Двенадцати наречий. И к слову, письмо передо мною же было написано восьмым наречием, коим я не обладал, и сия милая дева, кою звать Люция, очень мне сослужила, разъяснив некоторые слова эдакого Шелина. А точнее то, что тот подразумевал под словами "Воля", да "Путь"/