Чаще всего людей потрясают обычные вещи. Те вызывают в них ложный трепет, или даже ужас, что сокрыт в душе каждого из потомков Девяти. Когда кто-либо открывает для себя истину, он становится истинно одиноким человеком. Ведь таков удел всех знающих. Ибо только в одиночестве каждый видит в себе то, что он есть на самом деле.

Здесь глазам моим предстало совершенно иное зрелище. Главенствующее положение занимала каменная плита стола, вся в пятнах краски и сажи. На ней лежали странные инструменты и принадлежности: весы, ступка, пестик и множество других вещей, которых я уже и не упомню.

Рядом со столом на стене висела полка, заваленная пергаментами. Точно помню, как в комнате стоял одновременно резкий и приятный запах: на другой полке сушились пучки трав. Прежних же запахов молока и пряностей я учуять уже не мог. И вдруг услышал я шелест и успел заметить какое-то движение в дальнем углу, но мальчишка не дал мне возможности толком оглядеться.

— «Сомнение доставляет мне не меньшее наслаждение, чем знание» — говорил ты мне, и как же был ты прав! — воскликнул он, подходя к столу.

По непонятной причине, эти его слова пришлись мне по нраву. В моем сердце всегда было сомнение, и я это знал. Однако боялся признаться. И решил для себя я в тот миг, что впредь не буду более молчать.

— Господин Шелин, зачем мы здесь? — спросил я.

Он тут же замер. Я видел, как он с трудом овладел с собой, а затем посмотрел на меня.

— Как давно в тебе пробудилось сознание? — в ответ спросил он.

— С самого начала, в этой же комнате, — ответил я.

Шелин мрачно посмотрел на меня.

— Ты говоришь не как ребенок, — заметил он внезапно.

— Вы тоже, — подметил я.

Он вновь пристально посмотрел на меня и, как мне тогда показалось, едва не улыбнулся.

— Каков человек, такова и его речь, — ответил он, помогая мне сесть на скрипучий пол. — Тебе так не кажется?

Я обдумывал его слова некоторое время. Да, думаю, так оно и было.

— Я не буду говорить ничего определенного, но в ваших словах, мне кажется, есть мудрость, или даже истина, — в ответ сказал я.

В этот раз Шелин улыбнулся, и как мне показалось, по настоящему.

— Да уж, одни противоположности рождают другие, и даже мудрость не всегда является в облике истины. Надо же, и ты понял это в столь раннем возрасте… Времена и вправду меняются, — проговорил он, и опустил взгляд.

И не ведал я причины по которой меня вдруг потянуло к этому человеку. Его слова словно завораживали меня. Уносили далеко-далеко, в места, мною еще не виданные. И мне, почему-то, хотелось быть с ним на равных. Быть, как и он, человеком мыслящим, понимающим.

— Нравственный человек не красноречив, а красноречивый — лжец. — Вдруг вырвалось у меня.

— Кто же тебе это, интересно, сказал? — спросил он, подняв на меня озадаченный взгляд.

Я замер. Ответа я не знал. Мне казалось, что кто-то Другой говорил в тот миг моими устами.

— Шелин, неужто и вправду голос истины противен слуху. Иль же смеешь ты меня дурить? — вновь проговорил я, нет, тот, кто был глубоко во мне. И речь его для меня была прекрасна.

— Неужели, это ты? — спросил он вновь, пристально на меня посмотрев.

Спустя мгновение на его лице отразился ужас.

/В моей комнате было только одно высокое окно. Оно выходило на море. Каменные стены, такие же голые и холодные, как и пол у меня под ногами, были украшены парой небольших выцветших картин. Пол был посыпан свежим тростником и травой, а перина выглядела пухлой и свежевзбитой, на ней лежали два одеяла из хорошей шерсти. Для раба, коим я и являлся, было счастьем служить новому господину в столь благостных условиях. Думаю, Морсвель, как никто другой, понимал важность должного ухода за людьми, дабы те его любили и служили верно. Ибо все достоинство добродетели — в действии, как однажды сказал мне мой старый друг и верный слушатель/

—Корн—