Время и прилив никогда не ждут. Это вечная истина. Моряки и рыбаки вспоминают ее, когда хотят сказать, что прибытие и отплытие кораблей зависят от законов океана, а не от человеческих пожеланий. Но порой, когда моя боль немного притупляется после лечебного чая, я лежу и размышляю об этом. Прилив никогда не ждет, и это истина.

Я бежал. Грудь страшно горела, а в глазах было темно. Хоть я и не понимал этого, но мне казалось, что отныне я был обязан внимать словам Дженны. Во мне словно загорелось пламя, которое поддерживать могла лишь она. Только она, и никто более.

Помню, как вокруг мелькали тени высоких деревьев. А вдалеке, откуда мы с Дженной и пришли, я углядел огни. Они пылали. И я решил бежать и от них тоже. Но вскоре изнемог. Дрожь тела сковывала, и я упал. Свалился, будто замертво. Хотел я встать, но не мог.

И вдруг, услышал я плач. Тонкий, едва слышный, но, как я решил для себя в тот миг, очень горестный. И услышал я после голос, что был полон тоски:

— День горя и печали был так близок… безумно близок…— говорил он.

— Ше… — едва произнес я.

И плач тот внезапно стих.

— Так, значит, ты уже пришел? — спросил затем он шепотом.

Я молчал. И он, тот самый мальчишка, которого видел я в той затхлой комнатке, вышел ко мне. Его лицо было красным. По началу, он неуверенно поглядел на меня, потупил взгляд, а после, нерешительно шагнув вперед, подхватил меня за плечо и поднял. Я слышал, как тяжело тот дышал. Словно из последних сил он держался на ногах, но благодаря собственной стойкости, продолжал стоять. И этим он мне необычайно напомнил Дженну. Он, как и она, был полон сил. Подобная мысль, почему-то, опечалила меня. Хоть тогда я и не понимал причины.

Пройдя еще совсем немного, мы вышли к большому дому. Тот был невероятно стар и обветшал. Во мне, по непонятной причине, просыпался неведомой страх, лишь наблюдая за его высокими, безотрадно черными и мрачными стенами. Мне казалось, что я уже когда-то был в нем.

— И явилось малое дитя из плоти юной девы… — продолжал шептать мальчик, со скрипом отрывая створки тяжелых дверей. — И в миг ее мечты сгорели в том костре, что был готов для варки глины в тело малого дитя…

Его слова, почему-то, внушали в меня необъяснимый ужас. Казалось, он молвил истину, которую понять мне было не под силу. И это безмерно страшило.

Войдя в дом, он повел меня дальше по темному коридору. Пока мы шли, на стенах загорались небольшие подсвечники. Они едва освещали нам путь, и мне казалось странным в этом доме все: на его полу лежали ковры, постеленные один на другой, всех оттенков алого, ярко-зеленого и синего. Стены были стерты, и едва перекрашены в красный. Вокруг витал странный запах, который я не мог разобрать.

— Сие дитя тебе даст жизнь. Прими мой дар, о друг мой дальний… — все так же продолжал мальчишка, остановившись у одной из дверей. — Ты вкусишь кровь его, и вновь в тебе проснется день. И встретим вместе мы, о друг, так полюбившийся нам двум — рассвет…

Створки дверей легко поддались на толчок, и малосильные запахи молока и пряностей повеяли с комнаты. Запахи, которые я все еще помнил. Мы вошли в комнату, что была мне знакома. В ее темном уголке я углядел тело бездыханной женщины. И ее я тоже помнил.

/Я проснулся оттого, что услышал тоненький скрип старого дверца. Кто-то заходил в комнату и открыл ставни, впустив дневной свет. На сундуке стояли таз, полотенце и кувшин с водой. Я был благодарен за это, но даже умывание меня не освежило. Морсвель был истинным благодетелем. И роль свою играл он безупречно. Его слова все еще питали во мне нетерпение. Он обещал поведать мне о истории этих писем, и о Первом. Говорил, что в них хранится мудрость мира. Чудак, иль же простак этот Морсвель, я бы выяснить желал. Но а сейчас я, как никогда, голоден./