Отца я застал в хорошем расположении духа, в насквозь пропахшей кислым вином комнате, он восседал на своём любимом кресле, сжимая в жилистой руке кубок. Бросив взгляд по сторонам и убедившись что мы в комнате одни, я закрыл двери и подошёл поближе. Отец сильно сдал в последнее время, его могучие руки, которые прежде сами напоминали валуны и были способны крошить камни, сейчас были больше похожи на высохшие стволы деревьев, кожа стала желтоватой, как пергамент. Да и его Воля, прежде всегда казавшаяся мне несокрушимой, теперь едва ощущалась.

Встав напротив стола, я замер в ожидании его внимания. Ждать пришлось долго, лишь полностью опустошив большой бронзовый кубок и потянувшись за кувшином, он заметил, что в комнате не один. Подняв на меня взгляд, он благодушно ухмыльнулся.

— Аааа! Сын! Единственная отрада… Что тебе нужно, Ланн? Опять с кем-то подрался? — он почти не растягивал слова, да и речь была вполне связной. Отметив это, я решил, что сейчас лучшее время задать мучивший меня вопрос.

— Отец, как ты познакомился с мамой? — рука отца, наливающего вино, дрогнула, часть вина пролилась на стол, а он, потемнев лицом, уставился на меня. Его благодушное настроение тут же улетучилось.

— С ней… Какого чёрта ты меня спрашиваешь об этом? Это всё уже в грёбаном прошлом! В прошлом! Она сдохла, мертва, понимаешь? — заметив мой испуг от вспышки его гнева, он устало выдохнул и сухим, как камень, голосом повторил свой вопрос:

— Почему ты меня спрашиваешь, сын? Что ты хочешь узнать?

Я тогда растерялся и уже хотел уйти, что мне и стоило сразу сделать, но я ещё не до конца растерял веру в мудрость отца. Да и отступать было некуда. Так что, собрав силу воли в кулак, я ему ответил.

— Отец, понимаешь, тут есть одна девочка… Баловка. Я с ней давно дружу, она чуть старше, но в последнее время она так похорошела… — и тут меня понесло.

Отец опрокинул пару кубков, пока внимательно слушал мои хвалебные оды её остроумию, красоте и весёлому нраву. А я, получив его столь вожделенное внимание и (как я думал) понимание, распалялся всё больше и больше. Пока он наконец не ударил кубком об стол, громким звуком вырывая меня из пучины юношеских фантазий. Спокойным, напоминающим ранние годы мудрым голосом он размеренно сказал:

— Выеби её.

Я замер, пытаясь собрать мысли вместе. В моей голове всё перемешалось, я не мог понять, что значит эта фраза. Подняв на него круглые глаза я переспросил:

— Что сделать?

— Трахни. Накукань. Нафаршируй сарделькой. Отдери! Ланн, ты уже не пацан, я думал ты уже всех девок тут на деревне перепортил, а ты приходишь ко мне со своими розовыми соплями! Ты совсем баран?

— Да уж, глупо было спрашивать у тебя совета! Ты меня совсем не слушал?! Она не такая, отец, она…

— Какая «не такая»? Думаешь, у неё там пизда поперёк, а не повдоль? Выброси эти розовые сопли из головы, придурок. Иначе закончишь, как я. Все эти мокрощёлки одинаковы. Всё, чего они хотят, — это поскакать на хорошем мужском хуйце. И лишь пока ты будешь крепко и как следует её натягивать, она будет перед тобой стелиться и делать всё, что хочешь. Но если ты поверишь в эти радужные сказки про любовь и прочую херню, она сразу же найдёт себе другой хуй, на который можно запрыгнуть! — голос отца тогда дрожал от сдерживаемого гнева, а кулак, сжимающий кубок, наливался красным, пока бронза не лопнула в его руке расплескав остатки содержимого ему на одежду.

Я сам тоже уже дрожал от ярости, ничего не став отвечать, я развернулся и бросился прочь из комнаты, громко хлопнув дверью за собой.

Весь следующий день слова отца не давали мне покоя, пока я, выбравшись в поля подальше от деревни, изнурял себя тренировкой, делая взмахи клинком. Лишь поздним вечером я устало дошёл до нашей усадьбы и, заперев за собой ворота, медленно побрёл к входу в особняк, когда моё внимание привлёк свет в конюшне. Там явно кто-то находился. Конюха у нас не было уже очень давно, он ушел вскоре после смерти матери, а отец редко покидал поместье, да и конь остался у нас только один.

Напрягшись, я подкрался к конюшне, думая застать конокрада. Подойдя поближе, я услышал странные вскрики. Заглянув в неплотно запахнутые двери конюшни, я обомлел. Там был отец, он пыхтел, обливался потом, а перед ним, на тюке сена, грудью вниз лежала Бала. Она хрипло вскрикивала каждый раз, когда отец совершал движение. Мне показалось в тот момент, что моё сердце остановилось. Холод побежал от него по всей груди, промораживая вены, мои глаза не желали признавать то, что я видел перед собой.

И в этот момент отец почувствовал с помощью Воли моё присутствие, повернулся в сторону входа и за волосы приподнял Балу с соломы. Её глаза закатились, она хрипло дышала. Я неверяще смотрел в её искажённое гримасой лицо, медленно пятясь. А потом отец ухмыльнулся, и я, издав истошный крик, побежал оттуда. Я бежал, покуда хватало сил, задыхался, падал, а потом бежал снова. Сердце нестерпимо сводило от боли, оно буквально рвалось из груди. Как же я тогда был жалок. А потом, рухнув на колени у ручья, увидел своё отражение в неровном отблеске воды.

И внезапно всё кончилось. Ненависть, боль, чувство обиды — всё ушло. Я выгорел до дна, и до самого утра безжизненно смотрел в своё отражение при свете луны, пока не взошло солнце. Лишь потом я медленно поднялся на ноги и побрёл обратно. Добравшись до входа и отворив дверь, я столкнулся взглядом с отцом. Он сидел в своём любимом кресле напротив входной двери и пил. Увидев мой застывший взгляд он сухо спросил:

— Теперь ты понял? — лишь в этот момент я осознал, насколько я его ненавижу. Ненависть, граничащая с желанием убить, начала разгораться в моем потухшем сердце. Но… Он был мой отец. Когда-то мой кумир. Образец мужчины. А теперь это всего лишь ублюдок, растоптавший мои юношеские мечты. В один день я потерял и любовь, и отца, и кумира. Я загнал ненависть поглубже в душу и, сухо ему кивнув, побрёл в свою комнату, где я рухнул и спал до вечера следующего дня.

Проснувшись, я пошёл делать то, к чему привык. Тренироваться. Выйдя из дома, я увидел фигуру, прислонившуюся к воротам. Я сразу узнал её. Побитая, в изорванной одежде, рядом с моими воротами стояла Бала с заплаканным лицом. Когда я подошёл ближе, она подняла на меня застывший взгляд:

— Отец… Он прогнал меня из дома. Мне… Мне сейчас негде жить, Ланн. Можно я переночую у тебя в конюшне? — стук крови в моей голове зазвенел как набат. Холодная чёрная ненависть захлестнула меня с головой, в то время как какой-то человек моим голосом сухо и размеренно сказал:

— Пошла вон, шлюха.

— Ланн, я… — тихо, едва слышно пробормотала она, когда я, взорвавшись, заорал во весь голос:

— ВОООН, БЛЯДЬ! И ЧТОБЫ Я ТЕБЯ ЗДЕСЬ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ!

Она испуганно вскрикнула, как подстреленная птица, в последний раз посмотрела мне в глаза и, тихо пробормотав:

— Прости меня… — убежала.

Больше я никогда её не видел. Я не знаю, почему Бала сделала это. Возможно, отец её купил с помощью обещаний или денег. Или же просто запугал. До меня доходили слухи, что она стала проституткой. Барону Грейсеру же пришлось продать часть мебели, чтобы заплатить виру её отцу, который был вполне доволен этим, так как сумма виры оказалась гораздо больше, чем выкуп, который он надеялся получить за её замужество.

К этому времени мне уже было плевать. Я тогда уже заковал своё сердце в стальной панцирь. Единственной причиной, по которой я оставался в том ненавистном месте, была моя сестра, Сэра. Последний человек, которого я тогда любил. Ей нужен был дом и нужен был брат, потому что отец её презирал и ненавидел. Ненависть и любовь приковали меня прочными цепями к этому месту, и я не мог их разорвать. Пока однажды отец не разорвал их за меня. Но это будет только через шесть лет, когда Сэре исполнится шестнадцать.

После пробуждения Ланну потребовалось десять минут, чтобы вернуться назад к реальности. Сквозь приоткрытые створки окна доносились трели птиц и запах лесных трав. Солнце уже встало над кромкой деревьев, а значит, давно перевалило за полдень. Со вздохом поднявшись и скривившись от боли в боку, юноша оделся и вышел из комнаты.

В этот момент он ощутил вспышку чужой Воли неподалёку от дома. Волосы встали дыбом на затылке: он прежде не сталкивался с такой острой, узконаправленной волей. Она была не очень сильна, но заточена, словно стилет. «Охотники, даже сюда добрались?» — пронеслось в голове у барона, пока он заскочил в комнату, схватил клинок и бросился наружу. Вылетев в двери и едва не скатившись по лесенке, барон застыл, оглядывая пустой двор.

До самой кромки леса, окружающего дом ведьмы, он не видел ни одного человека, не считая самой Ульмы, которая сидела неподалёку от входа на грубо выструганной скамейке и, склонив голову, казалось, молилась.

Спустя секунду она приоткрыла один глаз и кивнула юноше:

— Доброе утро, Белый. Спал бы ещё, раны быстрее затянутся. Сейчас я закончу и накрою стол.

Вновь прикрыв глаза, она замерла, а Ланн вновь почувствовал вспышку Воли. Сейчас он видел её: узкий пучок, направленный куда-то в сторону чащи леса. Никогда прежде барон не видел такого виртуозного и узконаправленного воздействия Волей, но это было не главное. Главное было то, что его совершала женщина.

— Ты использовала Волю… — ошеломлённо произнес Ланн, разглядывая спутницу.

— То, что ты называешь Волей, — это всего лишь часть целого, проявление мужского начала, которое есть в каждом из нас. Даже во мне, — задумчиво произнесла ведьма, открывая глаза и вглядываясь в далёкую чащу.

— Так, я не понял. Ты что, мужчина? — обескураженно переспросил Ланн.

— Ты не барон, а баран, мальчик. Безусловно, в женщине мужского начала меньше, и сформировать Волю, как и использовать её, намного сложнее. Но это вовсе не является невозможным, как ты привык считать. Или ты считал, что женщины вовсе лишены Эго?

— Это противоречит всему, что я знаю о Воле. Она, как и Путь Меча, доступна лишь мужчинам знатного происхождения. Иногда ещё бастардам знатных родов. Но никак не женщинам.

— Это очень удобный способ удержать власть. Тебя учили управлять Волей. А вот крестьян этому не учат. И уж тем более этому не учат женщин. В каждом из нас есть мужское и женское начало. Эго — мужское начало, тебе оно прекрасно знакомо. Именно благодаря сильному Эго ты смог добраться сюда, противопоставляя его Зову Чащи. Который, впрочем, тоже сформирован Эго.

Повернув голову в сторону юноши, Ульма оглядела его с головы до ног и улыбнулась, после чего продолжила:

— Кроме Эго, существует ещё Ид. Это женское начало, олицетворяющее бессознательные стремления, эмоции и желания. Оно не направлено на достижение конкретного результата, а, скорее, является совокупностью общих стремлений. Далеко за морем существует женский воинский орден, практикующий Ид в основе своего боевого искусства. Тебе бы там понравилось, у них весьма… Свободный подход к дисциплине, — легко вскочив на ноги, ведьма направилась в дом, а проходя мимо барона, кивнула на клинок, всё ещё зажатый у него в руке. — И спрячь свой меч. Показывать его обнажённым на людях неприлично.

Ланну потребовалось ещё две недели, чтобы оправиться от раны и вернуть себе силы. Все эти дни он посвятил тренировкам, постоянно увеличивая нагрузку: пережитое на пути через Чащу укрепило Волю барона, сейчас она подчинялась ему почти так же хорошо, как и три года назад.

Во время занятий он частенько ловил на себе заинтересованные взгляды хозяйки дома. Порой они встречались глазами, но Ланн не чувствовал в её взгляде желания. Лишь легкое беспокойство и любопытство, что порядком его раздражало, казалось, что эта женщина ускользает каждый раз, когда он хочет её поймать. Это, как и то, что Ланн совершенно не мог понять ход её мыслей, интриговало барона. Разгадать Ульму Кроу и затащить её в постель постепенно становилось для него всё более важным. Сейчас он не смог бы уйти отсюда, не понеся урона своему Эго, даже если бы захотел.

Уже больше двадцати дней они провели вместе под одной крышей, а их отношения всё еще колебались на грани подобия дружбы. Нечастые разговоры по вечерам были больше похожи на лекции, когда ведьма рассказывала истории о дальних землях, в которых бывала, больше похожие на сказки. Эти истории Ланн пропускал мимо ушей, не видя в них ничего полезного, больше концентрируясь на её мимике, положении губ и глаз. Красота девушки и то, как она мягко, но настойчиво держала с ним дистанцию, заставляло желания парня гореть всё ярче и ярче.

Накануне дня, в который они договорились отправиться к Сердцу Чащи, Ульма и Ланн задержались вечером за столом. Алкоголя у ведьмы не оказалось, так что они просто сидели друг напротив друга, слушая далёкие звуки леса и треск пламени свечи, стоявшей на столе. Дрожащий огонёк едва освещал маленькую кухню, в которой они находились, играя отсветами с огненными волосами девушки. Встретившись с ней взглядом, юноша решил приступить к финальному штурму.