С дальней стороны оврага он услышал тихий хрип. Повернувшись туда, он наконец чётко разглядел колдуна. Точнее, колдунью средних лет с русыми волосами. Держась двумя руками за кинжал в груди, она неотрывно и тоскливо смотрела на тело «зелёного». Она умирала. Рана была крайне скверной, кинжал пробил правое легкое и зашёл в тело глубоко, по самую рукоять. Подойдя ближе, барон присел напротив на одно колено и заглянул в её карие глаза, полные страха и ненависти. Она попыталась что-то сказать, но Ланн зажал ей рот рукой и мечом перерезал горло. Посмертные проклятия бывают невероятно опасны, и простой вспышкой Воли их не смыть, так что выслушивать её последние слова он не собирался. Крепко сжав зубы, юноша смотрел, как её взор, полный муки, тускнел, пока кровь толчками билась из жуткой раны. Затем прикрыл ей глаза и поднялся.

Пора было уходить, и в данный момент пройти через Старую Чащу казалось барону не худшим вариантом. Её все избегали, этот огромный лесной массив отделял центральные земли королевства от вольных баронств Западных Земель, в которые и направлялся Ланн. Он очень не хотел столкнуться с ещё одним отрядом охотников, это в любом случае всегда слишком дорого стоит. Наскоро осмотрев вещи убитых, Ланн забрал их запасы провизии и длинный меч, принадлежавший «зелёному». Клинок, похоже, долго служил своему хозяину, был пропитан остатками его Воли, и она резанула вспышкой боли, когда Ланн к нему прикоснулся.

Сконцентрировавшись, барон влил в оружие собственную ауру, после чего взвесил оружие в руке и сделал пару взмахов. Меч был тяжеловат, но всё же лучше подходил для излюбленного двуручного хвата, чем короткий клинок его отца. Ну и наконец в походной сумке колдуньи, помимо различных трав и снадобий, в которых он не разбирался и потому оставил на месте, ему удалось обнаружить исписанный незнакомыми символами кусок кожи, в центре которого был завернут клок пепельных волос. Ланн надеялся, что это его волосы, об альтернативе он старался не думать. Как старался не думать и о том, кто нарисовал безыскусный рисунок этих двоих и ещё одной маленькой фигурки на куске бумаги, найденной им в глубине сумки.

Ланн вздохнул: боевая концентрация прошла, и сейчас накатывало сожаление. «Не люблю убивать женщин». Привычно встряхнув головой, он выбросил из неё всё лишнее и он поднялся из оврага. Сейчас он собирался пересечь Старую Чащу, путь через неё займёт не меньше недели, да и места эти слыли гиблыми. С северной стороны Чаща граничила с Пустыми Землями, давно брошенными людьми и сейчас населёнными лишь разного рода тварями, порождениями древней магии. На юг уходила до Улонских озёр и южного тракта, соединяющего земли Тарсфола с вольными баронствами.

Судя по рассказам отца, когда-то исходившего на своих двоих всё королевство, Старая Чаща было единственным местом, куда он так и не сунулся. Уж больно жуткие слухи ходили об этих местах у бывалых охотников. В целом это было определённо не то место, куда Ланн бы направился по своей воле, но оно идеально подходило для того, чтобы пропасть на пару недель, пока его разыскивают по всему королевству. Барон не допускал сомнений в том, что он оттуда выберется, сейчас его Воля должна быть крепка, как никогда. К тому же он пообещал себе обязательно встретится с Айром в памятном форте Равен.

Молодой барон споро зашагал на запад, под кроны высоких дубов и вязов.

Ближе к полудню Ланн как будто пересёк незримый барьер, отделяющий обычный лес от Старой Чащи. Сначала изменился воздух, привычные запахи леса стали ярче, насыщеннее, живее. В этом месте не чувствовалось обречённости Пустых Земель, а от обычных лесов королевства Чаща отличалась так же, как хищный волк отличается от смирного сторожевого пса. Издревле люди подминали окружающую их действительность под себя, с помощью орудий труда или магии. Это место было иным. Оно не привыкло к человеку. Старой Чаще на человека было плевать, она жила по своим законам, что возникли гораздо раньше, чем человек.

Незримое давление древности обрушилось на плечи барона, он словно шёл по руинам старого и забытого мира. Природа вокруг тоже стала постепенно меняться. Обычные и привычные деревья и кустарники постепенно вытеснялись такими, какие прежде Ланн не видел. Гордые и величественные стволы их тянулись вверх на десятки метров и сходились кронами высоко над его головой, погружая всё вокруг в таинственный полумрак в котором груды валежника и бурелома чередовались с ощетинившимися иглами зарослями.

А ещё в этом лесу витало что-то… Похожее на Волю. Закрывая глаза, он ощущал вечное движение вокруг. Обволакивающее и увлекающее за собой. Хищник и жертва, жизнь и смерть, вечный цикл взывал к первобытным инстинктам, что были отринуты людьми. Человек, обладающий волей, — прежде мира всегда видит себя. Именно его Я для него первично. Этот лес пытался изменить его, заставить его жить по его законам. «Прямо как отец», подумал с усмешкой барон.

Остановившись в проглядине, где ветви высоко над головой открывали небольшой участок голубого неба, Ланн решил разбить лагерь, чтобы немного передохнуть. Даже просто путь по лесу был сопряжён с многими трудностями, но сейчас к ним добавлялось ещё и это непонятное давление. Чаща не пыталась изменить лично его, она пыталась изменить вообще всё, что попадало под её полог.

Наскоро перекусив остатками дичи из лагеря охотников, барон прислонился спиной к стволу дерева и прикрыл глаза, уходя в себя, и до предела обострил восприятие. Его собственная Воля окутала его изнутри, поднимаясь из глубин сердца, очищая его тело и разум от чуждого влияния, так же как недавно сам Ланн очистил трофейное оружие. Юноша начинал понимать, почему люди старательно избегают этого места: оно заставляло их вспомнить, что значит быть зверями. «Я есть я, и нет во мне ничего, кроме меня», — прошептал барон, заканчивая создавать ментальную защиту. Сейчас его собственное Эго подавляло пассивное влияние разлитой вокруг чуждой ему Воли.

Ланн продолжил путь, до прихода ночи ему хотелось найти подходящее место для лагеря. Наступление вечера юноша застал, забравшись на одно из деревьев, места для ночлега лучше найти не удалось, к тому же за ним увязалась небольшая стая волков. Обычно хищные звери чувствовали опасность от носителей Воли и избегали их, но местные твари действовали более нагло. Даже сейчас они быстрыми тенями ощущались на границе восприятия, ожидая проявлений слабости.

За три года жизни в столице барон привык к мягким простыням и удобной кровати и потому невесело рассмеялся, пытаясь устроиться на раскидистой ветви незнакомого дерева. Она была достаточно прочна и широка, чтобы удержать его вес, но плохо подходила для того, чтобы заснуть. Ночь предстояла длинная. В очередной раз Ланн проклял тот день, когда встретился с королевой. Останься он с графиней, продолжил бы наслаждаться спокойной, успевшей ему осточертеть жизнью...

Ближе к полуночи задремавший парень проснулся от странных звуков: откуда-то издалека размеренно и глухо раздавались удары, похожие на биение гигантского сердца. Прислушиваясь, барон заметил, что даже волки перестали выть, а звуки леса вокруг будто замерли. С каждым ударом Ланн ощущал, как его ментальная защита слабеет и рушится, в них чувствовалась дикая, необузданная страсть. Возникло желание скинуть неудобную человеческую одежду, бросить мерзкие железки и бежать к источнику звуков, чтобы искать добычу, рвать её зубами и когтями, чувствуя сладкую кровь на губах, — доказательство того, что он оказался сильнее и будет жить.

Барон скрипнул зубами, хрипло зарычал. Такого давления на собственное Эго он не ощущал уже давно. Из глубины сердца поднималась злоба, он ненавидел этот звук, чем бы он ни был. Он не станет подчиняться — решение само всплыло в сознании. Но всё, что Ланн мог, — это хрипло рычать от бессильной злости и держаться за ускользающую человечность, борясь с древней, как мир, Волей, пока стук внезапно не прекратился и на лес не опустилась тишина.

Промокший от холодного пота парень едва не рухнул с дерева, вжавшись в ветвь руками и ногами, он хрипло дышал. А потом начал смеяться. Злой смех, похожий на карканье, раздавался по лесу. Ланн знал, что будет делать. Он победит. Он пройдёт этот чёртов лес, чего бы ему это ни стоило. Он принял этот вызов, теперь у него была яркая цель — выжить и остаться собой.

Интерлюдия 2

Мне тогда было двенадцать, со смерти матери прошло почти шесть лет. Мама умерла через полгода после моего дня рождения, рожая мою младшую сестру, Сэру. С тех пор отец изменился. Закрывшись в себе и собственном горе, он предоставил заботу о сестре её кормилице, а всё своё внимание сосредоточил только на мне. День за днём он вдалбливал в меня понятия чести, рыцарства и долга, заставлял тренироваться до седьмого пота и стирать ладони в кровь, обучаясь владению мечом. Напиваясь вечерами, он звал меня к себе и рассказывал о своём прошлом, о тех временах, когда он был простым рыцарем и сражался под знаменем короля, заслужив в итоге титул барона. Ему было плевать, кто я, он хотел, чтобы я стал таким же как он. Я тогда всё ещё уважал его, но уже начинал ненавидеть.

…Быстрый, хлёсткий удар сбил меня с ног, прокатившись по полу, я врезался спиной в стену и застонал, чувствуя вкус собственной крови.

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?!! — зарычал отец, нависая надо мной. Его лицо скривилось от злости, а глаза пылали. Подойдя ко мне и нависнув, словно скала, он тихо, но очень угрожающе повторил:

— Я спросил тебя. Что. Ты. Сказал?!

Было смертельно страшно, но я заставил себя подняться на трясущихся ногах и посмотреть ему в глаза.

— Отец, я не хочу быть рыцарем. Я не хочу наследовать твои земли и быть привязанным к ним. Я хочу отправиться в путешествие и увидеть мир! — едва не прокричал я, чтобы унять сжимающий сердце ужас. Ну да, я тогда был тем еще романтичным придурком и думал, что путешествия — это весело.

— Повтори это ещё раз, крысёныш! — прорычал он в ответ. — А ну скажи это ещё один раз, я не услышал твой писк! — после чего на меня обрушилось давление его Воли, его глаза мрачно сияли, а он сам мне показался разгневанным божеством. Меня гнуло к земле, ноги дрожали, а спёртый воздух в груди не позволял даже вымолвить слово. Но мне было двенадцать, и он меня уже кое-чему тогда научил. Я сжал кулаки и заставил себя твёрдо посмотреть ему в глаза, после чего ударил по его Воле своей.

— Я не хочу стать таким же пьяницей как ты! Я стану странником и увижу мир! — выкрикнул я ему в лицо. А спустя мгновение понял, что он меня убьёт. Огромная рука взлетела вверх, озаряясь красным сиянием. Чувствуя, что по спине стекает холодный пот, я заставил себя смотреть ему в глаза. А потом рука опустилась мне на голову. Давление ослабло, а он захохотал, растрепав пятернёй мои волосы, цвет которых достался от матери.

— Хорошо сказал, говнюк. Херню, конечно, сморозил, но сказал хорошо. Ты вообще знаешь что значит быть странником? Знаешь, как выжить в лесу? Найти воду в пустошах? Как сохранять силы в пути? Ой не могу, умора! — отец захохотал ещё сильней, а я упрямо набычился.

— Так научи меня, раз такой умный! Я не собираюсь плясать под твою дудку всю жизнь, ясно? — на что отец нахмурился и уже не так весело ответил:

— Нахрена мне тебя учить? Жизнь научит, она лучший учитель, чем какой-то пьяница. А ты уже не малыш, раз смог выдержать давление моей Воли. Запомни, Ланн: столкнувшись с испытаниями, превосходящими их возможности, люди оказываются перед перед выбором с тремя вариантами. Они либо умирают. Либо ломаются. Либо становятся сильней. Посмотрим, что выберешь ты! — и мгновение спустя мир потемнел.

Очнулся я уже в глухом лесу, небрежно привязанный к дереву, а неподалёку из земли торчал отцовский кинжал. Освободившись, я долго плутал, чуть не был загрызен медведем и едва не сдох от голода. Впрочем, меня вела ясная цель, я твёрдо решил во что бы ни стало выжить и поквитаться с дрянным папашей за всё. Так что, благодаря Воле, от медведя мне удалось убежать, после чего я поймал и сожрал кролика. Сырым, разумеется, как развести огонь в лесу без огнива я тогда не знал. Ну а когда я всё-таки вернулся домой, отец в пьяном угаре меня на радостях чуть не прибил. Но пообещал научить всему, что знает сам. А знал он много, не просто так его уважали все бароны и даже прозвали героем. Мда, если признаться, я даже тогда его ещё уважал. Восхищался им. Откуда мне было знать, во что может превратиться человек из-за вина, тоски и отчаяния?