Те, кто могут позволить себе нанять актёров для представления для духов, – не простые люди. Фамилия Ху в деревне Улиган считается одной из самых крупных: почти треть всех жителей носят эту фамилию.

Ли Хован уже узнал от Лю Чжуанъюаня, что человек, который заплатил за представление, – самый богатый помещик во всём Улигане и самый уважаемый по старшинству – Ху Цинхэ.

Сейчас Ли Хован сопровождал Лю Чжуанъюаня и его спутников по дороге к родовому храму семьи Ху.

– Господин Ху сказал, что ничего серьёзного, – говорил кто-то из спутников. – В прошлые годы он тоже нанимал другие труппы для таких представлений, и ничего не случалось.

Ли Хован бросил на него взгляд, не понимая, кого тот пытается успокоить.

Прикоснувшись рукой к поясному колокольчику, Ли Хован немного успокоился: даже если что-то случится, с этой вещью на поясе он чувствовал себя увереннее.

Конечно, лучше бы ничего не произошло – ведь каждый раз, когда приглашаешь бродячего даоса [1], приходится отдавать три месяца своей жизни.

Идя по узкой деревенской дороге, они вскоре подошли к родовому храму Ху, украшенному множеством красных фонарей.

Здесь было людно, Ли Хован и его спутники с трудом пробирались сквозь толпу. Сквозь головы людей он увидел, как многие кланяются и ставят благовония перед чёрной духовной табличкой.

– Вот и господин Ху, – сказал Лю Чжуанъюань, указывая на пожилого человека в шёлковой одежде, который стоял впереди всех кланяющихся. – Он ещё сказал, чтобы после представления мы не уходили – он угостит нас обедом.

Пока он говорил, кланяющиеся люди поднялись и почтительно перенесли чёрные таблички духов предков, установив их на заранее подготовленных полукруглых столах.

Табличек было много, столов тоже – просторный трёхпролётный родовой храм был заполнен ими почти полностью.

Стол перед табличками не был пустым: на нём стояли разнообразные яства – изысканные блюда на любой вкус.

Красные свечи, благовония, золотые слитки, жёлтые бумажные деньги – всё это аккуратно разложено по тарелкам, чтобы предки могли наслаждаться угощением.

Словно боясь не уделить должного внимания будущим гостям, у стены родового храма стояло больше дюжины бумажных фигурок, подающих чай и воду. Вероятно, скоро их поставят рядом со столами, чтобы прислуживать духам предков.

– Эх, господин Ху и вправду щедр – сам потратился, чтобы нанять труппу и устроить представление для предков!

– Да, неудивительно, что семья господина Ху здорова и не знает бедствий. Всё благодаря благословению предков.

– Увы, не знаю, буду ли я когда-нибудь так же богат после смерти.

– Тогда надеюсь, что ваши потомки смогут зарабатывать столько же, сколько господин Ху. Нанять артистов для предков стоит целое состояние.

Слушая разговоры людей из семьи Ху и глядя на торжественную обстановку, Ли Хован немного успокоился. Всё выглядело так, будто ничего плохого произойти не должно.

Он слегка повернулся к стоящему рядом Лю Чжуанъюаню:

– Господин Лю, вы столько лет скитались по свету – кого вы чаще встречали: настоящих привидений или тех, кто вымогает деньги под видом призраков?

– А?!

Лю Чжуанъюань широко раскрыл глаза, явно удивлённый.

– Разве это не одно и то же?!

– Как они могут быть одинаковыми? Одни – это души умерших, а другие…

Ли Хован начал объяснять, но сам не знал, как точно сформулировать.

Но Ли Хован был уверен в одном: будь то Даньянцзы с его Великой бабушкой, или духи бродячих даосов, или даже та женщина с перевязанными ногами в ту ночь &- они точно не были привидениями, по крайней мере, не такими, какими он их представлял.

В этот момент таблички предков Ху уже были установлены, и Ху Цинхэ вместе с большой группой родственников направился к Лю Чжуанъюаню.

– Мастер Лю, спасибо за ваш тяжёлый труд. Цзяолян, пожалуйста, возьми остальных и помоги мастеру Лю подготовить сцену.

– Ах, как неловко, господин Ху слишком любезен!

– Мастер Лю, вы знаете правила: когда предки придут смотреть представление, живые должны уйти и не выходить из дома. Прошу вас, присмотрите за храмом, — напутствовал господин Ху с доброй улыбкой.

– Конечно, конечно. Господин Ху, не волнуйтесь, со мной здесь всё будет в порядке, — Лю Чжуанъюань похлопал себя по груди, твёрдо заявив.

Хотя никто не наблюдал за ним, Лю Чжуанъюань не мог допустить ошибки: если что-то случится в храме, семья Ху могла бы живыми закопать всю труппу Лю.

– И ещё: когда начнётся представление, живым нельзя разговаривать с актёрами, чтобы предкам было приятно слушать.

– Выбирайте что-нибудь повеселее. Предки приснились и сказали, что в мире мёртвых слишком скучно, хотят посмотреть что-то радостное.

– Не нужно играть всю ночь. Когда пройдёт пятая стража (в 6 утра)[2], мой сын заберёт таблички предков домой, и вы сможете отдохнуть.

Лю Чжуанъюань закивал головой, как курица, которая клюёт зерно:

– Конечно-конечно-конечно, господин Ху, не волнуйтесь, правила нарушать не станем.

При помощи людей из семьи Ху сценическая площадка быстро была сооружена в родовом храме. Сегодня вечером на сцене должны были выступать только пятеро – Ло Цзюаньхуа не пришла, потому что женщинам нельзя входить в родовой храм.

По команде Ху Цинхэ толпа зрителей, собравшаяся поглазеть на представление, постепенно разошлась по домам.

“Цзян-цзян, цзян-цзян-тай~!”

Когда люди из семьи Лю начали петь на сцене, Ли Хован остался за кулисами ждать.

Время шло, и вся деревня Улиган погрузилась в тишину. Большое село тонуло во мраке, и только в родовом храме горел свет.

Живые поют для мёртвых — для Ли Хована это было в новинку. Он приоткрыл занавес и выглянул наружу.

Надо сказать, зрелище было жутковатым: на сцене шумно и весело, а в зале — мёртвая тишина. Ни аплодисментов, только ряды чёрных табличек с именами и между ними жёлтые бумажные деньги и свечи.

После прогулки по храму Цинфэн такие сцены его уже не пугали, но вот актеры из труппы Лю явно нервничали. Скоро Лю Цзюйжэнь несколько раз забыл слова, и бивший в гонг Лю Чжуанъюань от этого только злился.

Однако со временем они вошли в ритм, и всё пошло гладко.

В тихой ночи звуки представления разносились далеко. Ли Хован, с мечом за спиной, сидел за кулисами, закрыв глаза и прислушиваясь.

Слушая, он неожиданно для себя уловил в пении какой-то особенный шарм и даже начал невольно покачивать головой в такт мелодии.

В такой обстановке вторая стража ночи незаметно сменилась третьей. Ли Хован знал, что третья стража – это с одиннадцати вечера до часа ночи, четвертая – с часа до трёх, а пятая – с трёх до пяти. Обычно после пяти утра в деревне начинали кукарекать петухи.

Он зевнул. Непонятно почему, но здесь он всегда чувствовал себя более сонным, чем другие.

Работа есть работа – нельзя же действительно уснуть. Ли Хован достал “Небесную книгу” и стал её изучать, чтобы прогнать сон.

Последние дни он часто разглядывал её во время ночных дежурств, но, кроме уверенности в том, что это наставление к добродетели, ничего нового не обнаружил.

Пока он листал книгу, вторая стража сменилась третьей. В родовом храме всё было спокойно, ничего необычного не происходило.

Ли Хован поднял глаза и посмотрел на Лю Чжуанъюаня, который перед зеркалом накладывал грим, и подумал:

“Наверное, у мастера Лю сейчас сердце кровью обливается – зря шесть лянов серебра потратил.”

И действительно, вроде бы ничего странного быть не должно: это же родовой храм Ху, младшие устраивают представление для старших, а те вряд ли станут срывать спектакль.

Когда Ли Хован уже решил, что ночь пройдёт без происшествий, неожиданно пение на сцене внезапно прекратилось.

* * *

[1]

При переводе нашла ещё один интересную интерпретацию этих духов “из колокольчика”.

[2]

Пятая стража (с 3 до 5 часов утра) на китайском языке может быть выражена как 起五更 (qǐ wǔ gēng), где "五更" (wǔ gēng) означает пятую ночную стражу, а "起" (qǐ) означает "начать" или "встать", “идти”.

更 (gēng):

Традиционная китайская единица измерения времени, ночная стража. Ночь делилась на пять ночных страж, каждая из которых длилась примерно 2 часа.