«Настолько трудно было достать?»

На слова Айлы Камилла тоже бросила на Хавеля странный взгляд. Как он вообще сумел добыть это?

— За каждое выполненное задание копятся очки.

— Очки?

— Когда жнец как следует справляется со своей ролью, они накапливаются. Позже эти очки можно потратить либо на повышение в должности, либо на запрос чего-то у высших. Вот почему жнецы, не зная отдыха, работают изо всех сил — всё ради того, чтобы накопить как можно больше очков. Я и ещё несколько жнецов сложили свои очки, чтобы достать этот цветок.

Кто-то помогал Дорману за прошлое, кто-то был благодарен за то, что Джон Картер наконец-то был устранён. Каждый вложился как мог. Для одних это были десять лет копившихся очков, для других — сотня. А Хавел… он выложил всё, что заработал за время службы жнецом.

— Зачем? — Камилла нахмурилась — Зачем до такой степени стараться, чтобы принести это?

Чем больше она слушала, тем меньше понимала. Ведь люди всё равно не могут его использовать. Для неё лично эта вещь вовсе не казалась необходимой.

— Это самое ценное, что я мог достать на своём уровне.

— Но зачем мне...

— Спасибо.

— …Что? — Камилла едва не поперхнулась. Что он сейчас сказал? Спасибо? Сам Хавел? — Ты что, заболел?

— Что за чушь?

— Не смотри так угрожающе! Я же по-настоящему волнуюсь.

«Спасибо?»

Ты что, и такие слова умеешь говорить?

— Ничего себе…

И даже голову склонил? Камилла окончательно растерялась. Неужели устранение Джона Картера для него и вправду оказалось настолько важно?

Её смущение его явно не волновало: взгляд Хавеля уже снова был прикован к Дорману. Тот по-прежнему встречал клиентов с широкой, искренней улыбкой. И в тот миг уголки губ Хавеля едва заметно дрогнули — пробежала слабая тень улыбки. Но столь мимолётной, что никто её не успел заметить.

— Ну, в любом случае… подарок я приму, — сказала Камилла, немного скривившись, принимая горшок.

Название ей ужасно не нравилось, но раз вещь настолько ценная — пусть будет при ней.

«Только вот пригодится ли когда-нибудь?»

Защищает от исчезновения, значит…

— Хм… А как его выращивать? Просто поставить где-нибудь?

— Держи при себе.

— При себе?

— Он будет питаться твоей энергией и странными силами, что собираются вокруг тебя.

И это точно можно оставить рядом? Цветок, который питается какой-то «энергией»… зловеще звучит, очень зловеще.

— Госпожа! — раздался вдруг звонкий голос.

Камилла резко обернулась.

— Утренние десерты всё распроданы! — Дорман сиял, показывая на опустевшую витрину.

— Впечатляет, господин Дорман.

— Разве не так?

— Вы словно бог торговли!

Что?..

— Ха-ха! Я же во всём хорош!

— Абсолютно верно.

Ого…

«Ну надо же, как у них ладится.»

Камилла недоверчиво смотрела на то, как Хавел осыпает похвалами, а Дорман расправляет плечи ещё шире. Но в итоге и её губы тронула лёгкая улыбка.

В конце концов, разве плохо, что он так усердно работает?

«Может и ещё зарплату ему подниму…»

— Да этот магазин теперь нуждается во мне больше, чем в самой госпоже Камилле! Ха-ха! Скоро все подумают, что я тут хозяин!

— Совершенно верно.

…Ладно. Повышение зарплаты отложим до лучших времён.

— Это ожерелье, которое вы выдавали за святыню и продавали людям.

В руках кардинала Мартио поблёскивало ожерелье с красным камнем — то самое, что распространяла через храм секта Эва.

— Вы действительно не знали, что это проделки секты Эва?

— Я и вправду не знал! — в отчаянии замотал головой папа Брисель. Прежней аккуратности и чистоты в его облике уже не осталось. Лицо побелело и он торопливо лепетал оправдания, словно в этом был его единственный шанс выжить.

— Идея продавать ожерелье исходила от него! От Даниэля! Это он всё устроил!

Когда открылось, что красные ожерелья — лишь уловка секты Эва для похищения душ, многие пришли в ужас. Естественно, доверие к храму резко рухнуло. Единственным способом спасти ситуацию было немедленно показать, что храм решительно искореняет всех последователей Эва, что проникли внутрь.

Речь шла о выживании всей Церкви, поэтому высшие жрецы вынуждены были вытащить самый острый меч. К счастью, у них был меч Правосудия, который оказался крайне полезен в выявлении сторонников Эва. Упоминание о том, что меч будет использован, само по себе пугало скрывавшихся — одни в страхе бежали, другие сами выдавали свою принадлежность.

Но люди испытали новый шок: последователей Эва оказалось гораздо больше, чем они могли вообразить. Когда положение более или менее стабилизировалось, все стали искать ответственного за случившееся. И указывали именно на папу Бриселя. Ведь именно он назвал красный камень святыней и разрешил продавать его через храм. И именно он настойчиво предлагал возвысить жреца Даниэля, одного из главных деятелей секты Эва, до должности верховного жреца.

— Даниэль! Всё тот человек!

Но папа Брисель чувствовал себя обманутым. Он и правда не знал, что ожерелье — работа Эва.

Ему сказали, что найден некий чудесный минерал, снимающий боль, и предложили продавать его как святыню ради дохода храма. Он согласился, думая, что это во благо. Ведь этим никому не причинялось вреда, напротив — прибыль можно было пустить на распространение слова Божьего. Он даже считал, что Господь простит такую сделку.

Но…!

«Как я мог узнать, что те, кто предложил это, были последователями Эва?!»

То, что они шептались под влиянием Даниэля, стало известно только после катастрофы.

Брисель чуть с ума не сходил от отчаяния.

— Я и вправду не знал! — его голос звенел, отражая взгляды полные сомнения— Даже если я возьму в руки Меч Правосудия, я всё равно скажу то же самое!

Разве стал бы он, зная правду, носить этот амулет сам? Этот ужасный камень, вытягивающий души!

— А что насчёт индульгенций?

— ……!

Услышав это слово, Брисель вздрогнул.

— И это тоже никак не связано с вами? — спокойно спросил кардинал Мартио.

Лицо папы напряглось. До событий с сектой Эва в храме произошёл ещё один скандал: каждый день на стенах появлялись афиши, где были указаны грехи высокопоставленных священнослужителей.

От хищения пожертвований до издевательств над детьми-прихожанами.

Сначала все отрицали обвинения, но перед Мечом Правосудия никто не мог солгать. Все помнили, как кардинал Стерра, осмелившийся солгать, погиб на месте. А последним в этих списках оказался сам папа Брисель. Говорили, что он продавал индульгенции — даже за убийства.

— Вы отрицаете, что продали индульгенцию виконту Орлеану?

— Это…!

Недавно стало известно, что именно этот виконт похищал детей и превращал их в статуи, убивая их. А теперь выяснилось, что именно он активно пользовался индульгенциями. Народ был потрясён ещё сильнее. Не где-то, а в самом храме, и не кем иным, как самим папой, грехи и убийства отпускались за деньги!

— Вы и это готовы отрицать перед Мечом Правосудия? Готовы поклясться, что и к индульгенциям не имели никакого отношения, и что это всё козни Даниэля?

Папа Брисель не смог ответить сразу.

Да, это тоже было делом рук Даниэля. Но совесть не позволяла сказать, что он совершенно ни при чём.

«Я не знал?.. А разве это правда?»

Он прекрасно понимал, что продавать прощение за деньги, прикрывая убийства — грех.

Но… он утешал себя тем, что всё это ради Церкви. Поэтому сейчас, перед Мечом Правосудия, сказать «я ничего не знал» он никак не мог. Стиснув губы, папа Брисель медленно опустил голову.