Глава 26: Форфор

*???*

Свет был безупречен. Не слепящий, не унылый, а тот самый, стерильный и рассеянный, что лился с потолка-экрана, симулируя мифический «золотой час» садов погибшей прапланеты. Он ложился на мои сложенные на коленях руки, и кожа под ним становилась подобной тончайшему фарфору, сквозь который проступала призрачная синева вен.

-Как прошел ваш сеанс дефрагментации памяти?

Спросил голос напротив.

"Отец". Он не смотрел на меня, его взгляд был обращён внутрь, на мерцающий поток данных иероглифов на сетчатке. Костюм его, дорогой и мятый, источал аромат пренебрежительной власти. Интерес выражали лишь голосовые связки, лицо же оставалось маской клинического безразличия.

-Хорошо.

Ответила я сухо, словно репетировала ответ миллион раз. Во мне не двигался ни единый другим мускул в теле. Лишь сидя в ровной неподвижности, двигался мой рот и отвечал ложью на глупые вопросы.

Он оторвался от внутреннего интерфейса. Свечение в зрачках погасло, сменившись обычным, человеческим, но пустым взглядом. Уголки губ дрогнули, изобразив подобие улыбки. Улыбки хирурга, довольного ходом ампутации.

-Толерантность к препарату стабильна?

Задал он вопрос с лёгкой ядовитой иронией в голосе. Это был не вопрос, а скорее формальность, напоминание. Напоминание о том, что моё "благополучие" химически сконструировано, отполировано и зависит от него.

-Стабильна.

Ещё один отрепетированный ответ. Идеальная, круглая, гладкая ложь. Она выскользнула у меня так же легко, как предыдущее слово. Внутри же всё было иначе. Внутри я горела. Химический коктейль течёт по моим сосудам, но он не тушит огонь, а лишь заставляет его гореть холодным, бездымным пламенем. Это плавило меня изнутри, превращая в пепел каждую мысль.

И была лишь одна, простая, первобытная мысль, повторяющаяся с метрономной точностью:

"Я хочу исчезнуть. Я хочу исчезнуть. Я хочу исчезнуть. Я хочу исчезнуть"

Но экстерьер оставался безупречным. Лицо - гладкой, лишённой мимики оболочкой. Лишь в глубине зрачков, если бы кто-то имел бесчеловечную наблюдательность, можно было уловить слабую вспышку - отблеск того самого, внутреннего, тихого сгорания.

-Что-ж… Превосходно!

Радостно, с неожиданной живостью он оторвал ладони от полированной поверхности стола.

Внутренний цикл повторяющейся мысли на мгновение прервался, сменившись мгновенной, холодной аналитикой. Новые данные. Перемены. Я оживилась настолько, насколько это было позволено протоколом, слегка склонив голову в знак внимания. Это был правильный жест.

-Сегодня - ваш последний день в этой… инкубационной среде.

Продолжил он, и в голосе его появились странные, фальшивые ноты пафоса, торжественности.

Продолжил он, и его голос зазвучал почти торжественно.

-Ибо настал момент вашей финальной акклиматизации. Вас приобрели.

Слово "приобрели" вошло в солнечное сплетение подобно тупой игле. Не эмоция - чистый физиологический шок. Спазм, который не в силах были подавить даже седативные коктейли. Они всегда пользовались эвфемизмами: "переведены в коллекцию", «направлены на камерное обслуживание». Но сегодня, в его устах, термин прозвучал с кощунственной, лабораторной прямотой. За что? Чем я заслужила такую жестокую откровенность? Ведь я верила.. нет, я знала - в том закоулке сознания, куда не дотянулись их руки, что я не вещь.

Но правда в том, что я была продуктом. Сложным, дорогостоящим, дышащим. Искусством в плоти, выставленным на продажу.

На моём лице начала натягиваться улыбка. Медленно, слишком медленно. И я это знала, ведь он всё видел.

-Это прекрасно!

Голос сорвался с привычной частоты, взлетел на пронзительную, истеричную октаву.

-Я очень счастлива!

Звук был металлическим, как скрежет разорванной диафрагмы динамика. Я впилась в него взглядом и увидела, как маска на его лице начала таять. Самодовольный, ритуальный пафос сполз, словно плохой грим, обнажив подлинное выражение - острую, мгновенную вспышку раздражения. Не гнева даже, а досады мастера на бракованный механизм, который скрипит в самый ответственный момент.

Он резко выдохнул, и в этом выдохе сконцентрировалось всё его презрение к непредсказуемости биоматериала.

-Похоже, стабилизация сознания потребует дополнительных сеансов.

Произнёс он голосом, лишённым теперь даже намёка на театральность. Голосом учёного, констатирующего неудачу.

-Возвращайтесь в капсулу и ждите, пока за вами придут.

Закончил он, уже не глядя на меня, словно стёр с дисплея ненужное окно. Он отвернулся, и глаза его вновь затянулись молочным маревом интерфейса. Его физическое присутствие растворилось, став частью мебели. Я осталась одна в стерильной пустоте комнаты. Совершенно одна.

Веки сомкнулись с тяжестью шлюзов, отсекающих один мир от другого. Я не помню, как вышла из кабинета. Память стёрла сам момент перехода, оставив лишь смутное ощущение смещения в пространстве, будто меня вынесли на автономной тележке.

Я медленно плелась по бесконечному коридору. Пол под ногами больше не был твёрдым - он ускользал, проваливался, затягивая каждый шаг в вязкую трясину небытия. Широкие, сияющие проходы вдруг сжались, нависли тесными стенами. Ослепительный белый свет помутнел, затянулся пеплом, словно в помещении стоял невидимый, едкий дым после пожара.

Этот день был моим последним рубежом. Последней возможностью сохранить жалкие крупицы того, что они с таким трудом вытравливали - призрака личности. И я промотала этот шанс, сожгла его в одной истерической вспышке, глупо и по-детски дав им понять, что их процедуры - не окончательны. Что где-то внутри тлеет дефект.

Дальше меня ждало лишь то, что было и с остальными. Не тонкая коррекция, не шлифовка - а полное стирание. Форматирование сознания до заводских нулей. А затем - заливка новой, готовой, безупречной личности, сошедшей с конвейера их библиотек шаблонов, однако.. более дешёвой. Именно это моё падение в цене и привело его в тихий гнев.

Но я чувствовала, как даже без их вмешательства процесс уже начал идти. Я чувствовала, как по периферии разума, словно по краям стираемой плёнки, начинает ползти белое, беззвучное забвение, которое начало превентивно принимать моё сознание.

"Это конец. Конец меня."

Даже боль и жар внутри бесследно замолчал при тихом грохоте в моей голове этих мыслей.

И тогда, посреди бесконечного, давящего коридора, я позволила себе остановиться. Всё было предрешено. Каждый следующий шаг вёл только к капсуле, к стиранию. Так почему бы не украсть этот один, единственный, ни к чему не обязывающий миг? Я остановилась. Просто стояла. Это был мой первый и последний осознанный, непредписанный протоколом поступок. Акт свободы воли, который был равен нулю и значил - всё.

Я повернула голову вбок, и мертвое мерцание звезд на чёрном полотне космоса показалось мне в тот момент самым прекрасным и живым, что есть на свете. Таким искренним и трогательным, что я готова была раствориться и перестать быть именно в тот момент, если бы могла.

Застыв, я любовалась долго. Слишком долго, чтобы не быть замеченной.

Всё прекратилось в момент, когда позади загремела тяжёлая, механическая поступь, нарушив хрупкую тишину.

-Номер "156".

Сказал зазывая меня, заглушённый забралом мужской басистый голос.

Раньше я бы ответила и исполнила ритуал. Но теперь - нет. Это мгновение было моим. Последним, украденным у них подарком. И я не собиралась его отдавать. Я продолжала молча смотреть в иллюминатор, спиной к голосу, воплощая в бездействии всю полноту своей хрупкой, обреченной воли.

-Номер "156".

Он был уже так близко, что я ощущала сгущающийся за спиной холод от его брони, слышала тихое гудение сервоприводов. Я закрыла глаза. Не в страхе - в сосредоточении. Всё, что осталось, было здесь: холод толстого, незыблемого стекла иллюминатора и призрачное сияние далёких солнц на моих веках.

Я сделала последнее движение. Не к нему - от него. Ослабевшими пальцами вцепилась в металлический обод иллюминатора и прислонилась лбом к холодному, абсолютно прозрачному барьеру, отделявшему меня от бесконечности. Здесь, в этой точке соприкосновения, я и осталась. Дожидаясь, когда тяжёлая рука ляжет на моё плечо и оборвёт эту немую, одинокую молитву в никуда, пока мир не затих.

Тяжёлая рука так и не легла.

Вместо неё - тишина. А потом…

-

-

-

-А-арлет! Ну тётя Арлет! Чего это вы там встали?

Голосок был тонким, звонким, как треснувшее стеклышко. Не заглушённый забралом бас, а детский, нетерпеливый писк.

Я медленно, с трудом отлипла лбом от фантомного стекла. Холод прилип к коже болезненным, мокрым пятном, будто там всё ещё был иллюминатор. Весь мир качнулся и перевернулся. Не чёрный космос с мёртвыми алмазами, а грязная, облупленная обшивка стены. Иллюминатор оказался просто дырой, зияющей чёрной пастью, за которой копошились пучки мёртвых проводов и серые панели.

-Я уже проснулась и как вы обещали, жду свою песенку!

Песенку. Обещание. Мир сдвинулся с оси, с трудом вставая на свои, новые, непонятные рельсы. Тяжёлая поступь в коридоре растворилась, сменившись тиканьем дешёвых настенных часов. "Арлет" - это было уже не кодовое обозначение бракованного продукта. Это было имя. Моё имя. Которым меня звала эта девочка.

Я попыталась улыбнуться. Мышцы лица онемели, отказывались слушаться, вытягиваясь в ту же неестественную, медленную гримасу, что и тогда, в кабинете Отца. Но на этот раз причина была иной. Я не могла вспомнить ни одной песенки. В моей памяти, изодранной когтями прошлого, не было места для колыбельных. Только эхо тяжёлых шагов, запах антисептика и леденящий холод стекла, к которому я всё ещё была прикована всем своим существом.

Девочка смотрела на меня. Её глаза, широкие и ждущие, медленно начали наполняться не пониманием, а смутной, детской тревогой.

А в моей голове, вытесняя всё, заполняя собой вакуум, возникла одна-единственная, ясная и чудовищная мысль:

"Кто это?"