Эти возмущённые голоса принадлежали Алексису и Мелиссе, которые прибыли в замок Рудион всего два дня назад. И…

— Успокойтесь, — осадил младших брата и сестру Сионель, хотя сам в этот момент выглядел грознее грозовой тучи.

Разумеется, все трое примчались сюда после того, как получили от Эвклида письмо с известием о том, что Евгения потеряла сознание и не приходит в себя уже неделю. На самом деле герцог Базилиан тоже собирался сорваться в поездку, но не смог отменить запланированное собрание высшей знати. Сионелю, занимавшему высокий пост в Министерстве финансов, тоже было непросто вырваться, но он поставил начальству ультиматум: либо ему дают отпуск, либо он кладёт на стол заявление об уходе. Главной причиной такой спешки, конечно же, было беспокойство за здоровье сестры, но ещё сильнее Сионеля изводило гнетущее, необъяснимое чувство тревоги.

«В прошлом… она сильно изменилась после точно такого же обморока».

Сионель до сих пор не мог вычеркнуть из памяти тот день, когда Евгения упала в обморок прямо в императорском дворце. Кронпринц тогда отмахнулся, заявив, что ничего серьёзного не произошло, просто Евгении вдруг стало дурно во время прогулки. Но Сионель, знавший, что сестра всегда отличалась отменным здоровьем, был уверен: это не случайность, там явно что-то произошло. И теперь, спустя столько лет, история повторялась, и старые подозрения вспыхнули с новой силой.

Впрочем, сейчас все его мысли занимало другое — а именно поведение Евгении. Тогда, после первого обморока, она отгородилась от всей семьи глухой стеной. Алексис был ещё слишком мал и не знал всей предыстории, поэтому не видел связи, но Сионель с герцогом Базилианом, лишь только получив письмо Эвклида, обменялись понимающими, полными тревоги взглядами.

Едва прибыв в замок, они узнали, что Евгения по-прежнему без сознания, и лишь сегодня им сообщили радостную новость: она наконец очнулась. Однако они не могли вздохнуть спокойно, пока не увидят её собственными глазами.

«Ведь наши отношения только-только начали налаживаться…»

Пусть он и не был с ней так близок, как Алексис или Мелисса, но его так радовало, что она перестала избегать его взгляда и начала называть «братом». Он до одури боялся, что эти светлые дни могут развеяться как дым.

Внезапно двери гостиной распахнулись, и на пороге появилась Евгения — та, кого они так ждали.

— Евгения!

— Сестра!

— Сестрица!

Все трое разом вскочили с диванов и бросились к ней.

Евгения, вошедшая в гостиную рука об руку с Эвклидом, остановилась и окинула их взглядом. Муж уже предупредил её, что вся её семья, за исключением герцога, примчалась в замок, но видеть их здесь всё равно было странно и неловко. Более чем странно.

— Евгения, с тобой всё в порядке?

Как бы она ни готовилась к этой встрече мысленно, при виде Сионеля у неё всё равно ёкнуло сердце. Но какой смысл изливать злобу на человека, который даже не помнит, что натворил в прошлой жизни? Это лишь выставит её бессердечной стервой, не желающей знаться с собственной роднёй. Да, Евгения до сих пор не могла до конца простить Ноэля, но она не собиралась тратить душевные силы на злость к тому, кто уже не играл в её нынешней жизни никакой значимой роли. Уж лучше она потратит это время, наслаждаясь обществом Эвклида.

«Но последний долг с семьи Базилиан я всё равно стребую».

Пока Евгения давала себе эту мысленную клятву, Сионель с облегчением выдохнул: от сестры больше не исходило той обжигающей враждебности. Но не успел он расслабиться, как тут же смерил недовольным взглядом Эвклида, которого уже успели оттеснить в сторону Алексис и Мелисса.

— Ваша светлость. Раз уж Евгения пришла в себя, я задам свой вопрос ещё раз. Вы действительно не знаете, почему моя сестра потеряла сознание?

В тоне Сионеля сквозил явный наезд — он словно был уверен, что Эвклид либо сам приложил к этому руку, либо, как минимум, знает истинную причину. На самом деле, ещё в день своего приезда Сионель обратил внимание, что Эвклид на мгновение замялся, отвечая на этот же вопрос. Было очевидно: он что-то скрывает. Да и вообще, пока Евгения была в отключке, герцог ходил сам не свой.

И в тот миг, когда Эвклид, мысленно коря себя за проявленную слабость, лихорадочно придумывал очередное оправдание, Сионель резко пошёл в наступление:

— И кстати, не соизволите ли вы объяснить, откуда вообще взялись эти разговоры о разводе? Евгения уверяла, что ничего страшного не произошло, но я, как её старший брат, не могу не волноваться. Я хочу знать, не связано ли это с её обмороком.

Выпалив всё, что накопилось за эти дни вынужденного молчания, Сионель, казалось, даже дышать стал легче. Но в следующую секунду по гостиной разнёсся полный насмешки голос:

— Ха! Ты хоть понимаешь, с кем сейчас так разговариваешь?

Сионель вздрогнул, повернул голову и тут же застыл, наткнувшись на колючий взгляд Евгении. Она смотрела на него в упор, не меняя выражения лица.

— Если хочешь и дальше считаться моим братом, не перегибай палку.

Как бы она ни старалась держать себя в руках, она не могла просто стоять и смотреть, как Сионель выказывает неуважение её мужу.

Сионель, прекрасно усвоивший это предупреждение — «не смей трогать герцога Рудиона», — уставился на сестру с непроницаемым лицом.

Алексис, напряжённый до предела, невольно сглотнул. Каким бы бесхитростным и добродушным он ни был, он не мог за пару месяцев забыть ту боль отвержения, что преследовала его всю жизнь. При виде «прежней», холодной и отстранённой Евгении, у него на глаза мгновенно навернулись слёзы. Он всё вспомнил. Раньше, пусть она и была с ним резка на людях, сестра всегда тайком оставляла в его комнате подарки. Но после того продолжительного обморока, из-за которого отец и брат места себе не находили, её словно подменили. Он до сих пор помнил, как сам собрал букет цветов, желая порадовать её после пробуждения, а она просто растоптала их.

Сионель, ещё минуту назад метавший громы и молнии, притих, и в гостиной, где Алексис уже из последних сил сдерживал слёзы, повисла ледяная тишина.

Решив, что Евгения вспылила исключительно ради его защиты, Эвклид смущённо позвал:

— Супруга...

Только тогда Евгения, осознав, что Эвклид, возможно, впервые видит эту её «тёмную» сторону, немного смягчилась. Но останавливаться на достигнутом она не собиралась. Сионель-то понял, что её предупреждение прозвучало не просто так, а вот до Алексиса вряд ли дошло. Вспомнив о том, какой должок числится за младшим братом, Евгения вновь напустила на себя суровый вид.

— И к тебе это тоже относится, Алексис. Думаешь, я спущу тебе всё с рук только потому, что ты тут строишь из себя невинную жертву со слезами на глазах?

— С-строю из себя жертву?.. — потрясённо пролепетал Алексис. Он был в ужасе от возвращения «старой» Евгении, но в то же время его захлестнула детская обида: ну что он опять сделал не так?!

Но не успел он возмутиться, как Евгения мёртвой хваткой вцепилась ему в щёку и больно потянула.

— Ты спрашиваешь, потому что реально не понимаешь? Я тебе сколько раз повторяла: следи за языком! У тебя голова на плечах только для красоты? Какого чёрта ты растрепал наследному принцу, что я могу развестись?!

— Ай-яй-яй! Больно! Пусти, больно же!

Алексису, который давно уже не был маленьким мальчиком, а взрослым мужчиной и рыцарем, прошедшим войну, было невыносимо стыдно так по-детски верещать от боли. Но пальцы сестры впились в кожу с такой безжалостной силой, что терпеть было просто невозможно.

Увидев, как из глаз Алексиса брызнули слёзы, а его щека, оттянутая, словно у тряпичной куклы, налилась пунцовым цветом, Сионель рефлекторно потёр свою собственную щёку — её словно тоже обожгло фантомной болью — и поспешно отвёл взгляд. Хоть Сионель всегда и сокрушался, что не был так близок с сестрой, как младшие, в этот момент он испытал нешуточное облегчение. Будь они чуть ближе, дело могло бы не ограничиться простым словесным предупреждением. Сейчас бы он точно так же стоял, раскрасневшись от стыда, пока сестра трепала бы его за ухо или за щёку, читая нотации о «правильных манерах».

Едва оправившись от леденящих душу фантазий, навеянных жалобными воплями Алексиса, Сионель одёрнул камзол и посмотрел на Евгению.