Сердце Эвклида глухо ухнуло в груди. Боль, терзавшая его всего мгновение назад, отступила, а разум словно заволокло белой пеленой.

«Почему она здесь? И почему именно сейчас?..»

Охваченный паникой, Эвклид смотрел на Евгению, словно ребёнок, застигнутый на месте преступления.

Не проронив ни слова, Евгения направилась к нему. Громкий стук её каблуков эхом разносился по комнате. Выйдя из тени, она оказалась в полосе лунного света, и теперь её можно было разглядеть отчётливо. Лицо Евгении оставалось всё таким же бесстрастным, но казалось неестественно бледным.

— Супруга… — Эвклид, сам бледный как полотно, с трудом выдавил из себя это слово, пытаясь её остановить.

Но она не останавливалась, пока не оказалась с ним лицом к лицу. Неотрывно глядя на испачканный кровью уголок его губ, который он так и не успел до конца вытереть, она спросила:

— С каких пор?

— …

— Я спрашиваю, с каких пор? Отвечай немедленно.

В её голосе, лишённом привычной вежливости, звучал непререкаемый приказ, не терпящий возражений. Но Эвклид даже не посмел возмутиться. Он крепко зажмурился, затем снова открыл глаза и, попытавшись взять себя в руки, ответил:

— Простите меня. Я... обманул вас и вашу семью.

Он втянул её в этот брак, чтобы расплатиться с долгами, прекрасно зная о своём слабом здоровье. Признаться Евгении в собственной низости оказалось куда больнее, чем он мог себе представить. И дело было вовсе не в чувстве вины, которое грызло его в тот день, когда он только получил предложение от Базилианов и согласился на свадьбу. К сожалению, лишь оказавшись на краю пропасти, Эвклид наконец-то столкнулся с чувствами, которые так долго отрицал и от которых так отчаянно бежал.

С самой первой их встречи он чувствовал: с Евгенией его связывает нечто особенное. И чем больше времени они проводили вместе, тем яснее он осознавал, как сильно меняется сам. Но он и подумать не мог, что то, что казалось ему лишь лёгким трепетом, уже переросло в настоящую любовь.

Горечь, куда более сильная, чем простое чувство вины, острой болью пронзила грудь. Осознавая, что теперь даже его любовь стала преступлением, Эвклид в отчаянии прошептал:

— Простите, я...

— Не извиняйся. Я спрашивала не об этом, — резко оборвала его Евгения. Не в силах скрыть нарастающее нетерпение, она настойчиво повторила: — С каких пор ты болеешь? Давно это началось?

— …

— …Ты болен с самого рождения?

То ли он не сразу понял её вопрос, то ли все её догадки оказались верны, но Эвклид, до этого хранивший молчание, медленно опустил голову. При виде этого жалкого, сломленного человека Евгения наконец дала волю чувствам, которые так долго в себе душила. Не в силах больше сдерживаться, она резко отвернулась и смахнула набежавшие слёзы. Но на покрасневших глазах тут же заблестели новые.

Вскинув голову, Евгения попыталась проглотить подступившие рыдания. Ей нельзя было показывать Эвклиду ни своего волнения, ни своей боли. Но вместе с тем она обязана была кое-что выяснить.

— Это всё потому, что драконье сердце было разделено надвое, и у тебя нет второй половины. Верно?

Едва эти слова слетели с её губ, как Эвклид, до этого неотрывно смотревший в пол, вскинул голову. Увидев в его глазах неподдельный шок, Евгения окончательно убедилась в своей правоте.

Однако, вопреки её ожиданиям, Эвклида ужаснуло само упоминание драконьего сердца. В его лихорадочно блестящих золотистых глазах вдруг отразился предмет, который Евгения сжимала в руках. Узнав книгу «Основание Элиоса — для Рудионов», Эвклид почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Это был фолиант, тайно написанный и сохранённый одной из семей-основательниц империи; книга, в которой критиковался первый император и оправдывался дракон, несправедливо заклеймённый злобным чудовищем. И хотя Эвклида повергло в смятение то, что их сокровенная семейная тайна была раскрыта, все его мысли сейчас занимало совершенно иное.

«Откуда ей известно, что сердце дракона было расколото надвое?»

В сказке ясно говорилось лишь о том, что герой — прообраз первого императора — возжелал заполучить сердце дракона, выставил его злодеем и убил. Но там не упоминалось, что дракон разделил своё сердце ради возлюбленной, и что одна его половина хранится у императорской семьи, а вторая — у герцогов Рудион. Вполне возможно, что даже сами императоры об этом лишь догадывались, не зная наверняка.

Но это был не единственный мучивший его вопрос.

«Откуда она знает, что сердце дракона нужно мне?»

Ведь в данный момент Эвклид оставался единственным живым человеком, посвящённым в эту тайну. Он и сам-то узнал обо всём совершенно случайно.

Пытаясь вылечить Эвклида, с самого рождения страдавшего от необъяснимых приступов боли, его родные испробовали всё, что только было в их силах. Но они так и не смогли подобрать даже мало-мальски действующее обезболивающее, и с каждым днём Эвклиду становилось лишь хуже.

А потом произошло нечто невообразимое. В тот день ему открыли правду, которую обязан был знать каждый потомок Дома Рудион. Предыдущий герцог отвёл Эвклида в тайную комнату замка, где покоилась их половина драконьего сердца. Движимый любопытством, мальчик подошёл поближе, и в тот же миг артефакт, столетиями остававшийся безжизненным, начал излучать свет.

Отец Эвклида сам был выдающимся магом, но, столкнувшись с первобытной магической мощью, способной разорвать человеческое тело в клочья, оказался парализован и мог лишь в ужасе наблюдать за происходящим. Что же до самого Эвклида, то он почти сразу рухнул без чувств, так до конца и не осознав, что именно с ним сотворили.

Он чувствовал лишь, как по венам хлынула неведомая сила, обжигая лёгкие, а собственное сердце словно разрывалось на куски и срасталось вновь сотни, тысячи раз подряд. И даже назвать это просто «ощущением» было бы несправедливо: боль была настолько невыносимой, а тело то бросало в пылающий жар, то сковывало мертвенным холодом, что казалось, будто он застрял где-то между кипящей лавой и ледяным адом.

Очнувшись после этого кошмара, Эвклид с изумлением обнаружил, что ему стало значительно лучше. А вскоре отец огорошил его новостью: он поглотил драконье сердце.

— Эвклид. Быть может… ты и есть тот самый переродившийся дракон?

Пока он лежал в беспамятстве, отец и старший брат долго совещались и пришли к выводу: Эвклид — воплощение дракона или, как минимум, неразрывно с ним связан. Эвклиду, который родился и вырос обычным человеком, поверить в такое было крайне сложно. Зато отец и брат уже ликовали. Дом Рудион столетиями терпел лишения и притеснения со стороны императорской семьи. Как же им было не радоваться надежде на то, что древнее обещание дракона — даровать их роду небывалую славу — наконец-то сбудется?

Осознав, что появился шанс спасти Эвклида от верной смерти, они были вне себя от счастья. И тут же отчаянно и безрассудно принялись строить план похищения второй половины сердца из императорского дворца.

Разгадав их замысел, Эвклид пришёл в ужас и умолял их остановиться.

— Мы даже не знаем, где именно во дворце спрятано сердце! И нет никакой гарантии, что оно действительно меня спасёт. Умоляю, не совершайте этого безумия!

Разумеется, шансы на успех были ничтожны, однако слова о том, что сердце его не спасёт, были ложью. Эвклид уже на уровне инстинктов понимал: вторая половина сердца дракона жизненно ему необходима. Это был даже не вопрос выбора, и со временем эта непреодолимая жажда лишь усиливалась. Не будь у него семьи, как знать, на какие безумства он пошёл бы ради этой цели. Но близкие, родной дом и весь Север были для него куда дороже собственной жизни, поэтому Эвклид бездействовал, страшась навлечь на них беду.

— Честно говоря, после поглощения сердца моя магическая сила многократно возросла. И теперь, стоит мне хоть на миг потерять контроль и прибегнуть к магии, как боль возвращается, становясь ещё невыносимее, чем прежде.

Отчаянно пытаясь образумить отца и брата, Эвклид тогда впервые с момента своего совершеннолетия пожаловался на боль. Но все его мольбы оказались тщетны: они тайно покинули Север, отправились в столицу и больше не вернулись.

«В конце концов, они погибли из-за меня».

Эвклид без конца корил себя: не будь его, этой трагедии бы не произошло. От собственной беспомощности хотелось выть — ведь он ничего не мог предъявить императорской семье, обставившей хладнокровное убийство как несчастный случай. И всё же… ради защиты племянников и будущего Дома Рудион Эвклид стиснул зубы и сделал вид, что поверил в официальную версию. Но в его душе поселилась глубокая, жгучая ненависть, от которой он не избавится до самого последнего вздоха.

И вот теперь Евгения безжалостно вытащила это болезненное воспоминание на свет. Эвклид совершенно не понимал, как она смогла не просто связать его болезнь с сердцем дракона, но и заговорить об этом с такой пугающей уверенностью. Он уже открыл было рот, чтобы спросить, откуда ей всё это известно, как вдруг…

— Давай разведёмся, — сказала она.