В ушах Евы стоял невыносимый звон, словно прямо над головой ударил гром.

— Ты ведь кричала, что я вру, да? Ну и что теперь скажешь? До сих пор мне не веришь? Может, мне отрубить этой ящерице башку, чтобы до тебя наконец дошло? — возбуждённо вещал Генри, но Ева не разбирала слов. — Дракон мёртв. И это факт.

Слова, безжалостно констатирующие смерть Юрихи, пронзили её сердце насквозь. По щекам безудержным потоком хлынули слёзы. За что… Почему с её милым Юрихи обошлись так жестоко?

Ева застыла соляным столбом, не в силах даже моргнуть, как вдруг её вырвало горстью ярко-алой крови. Вокруг тут же поднялся переполох, но Ева лишь медленно, заторможенно моргнула, словно её выкинуло в другую реальность.

Она мысленно спрашивала себя: почему Юрихи оказался в таком чудовищном положении?

И тут же поняла: как она могла быть такой слепой?

«Это всё моя вина».

Да, во всём виновата только она. Такому жалкому человеку, как она, не следовало даже мечтать о любви дракона, не говоря уже о том, чтобы связывать с ним судьбу. Ей с самого начала не стоило лезть на гору Антиль за этим проклятым Эбариндэлем. Если бы не этот цветок, её мать не умерла бы с такими ранами, а Ноэль не превратился бы в расчётливого, циничного монстра. И Юрихи бы… Дракон, обласканный любовью самой Богини, никогда бы не попал в лапы к этому жестокому, беспринципному ублюдку и не погиб бы такой жалкой смертью.

Глядя остекленевшим взглядом на истинную форму Юрихи, исколотую десятками серебряных копий, Ева захлёбывалась от всепоглощающей, разъедающей душу вины — пока её снова не вырвало кровью, и она не потеряла сознание.

— Какое жалкое зрелище.

Она ещё не оправилась от тяжёлого падения с лошади, а сверху на неё обрушились такой чудовищный стресс и шок. Неудивительно, что её организм просто сдал. Генри с досадой прикусил губу, когда лекарь заявил, что теперь за пленницей потребуется особый, круглосуточный уход.

Даже лишившись возможности ходить, она умудрялась кипеть от ярости. Он ведь не сделал ничего особенного — просто ткнул её носом в труп дракона. И всё же она сломалась. Генри рассчитывал, что Ева впадёт в отчаяние, утратит волю к сопротивлению и станет покорной, но, глядя, как она беспомощно рушится на пол, он испытал лишь глухое, зудящее недовольство.

— Воистину жалкая девка.

Уж лучше бы она истерила, кричала и бросалась на него с кулаками. Возможно, в глубине души он даже ждал её ярости. Потому что эта несносная девчонка удостаивала его своим вниманием лишь тогда, когда была в бешенстве.

Тем временем Баран, всё это время напряжённо следивший за Генри, находился в полном ступоре. Теперь, когда труп дракона наконец-то доставлен, разве не логичнее было бы первым делом вскрыть ему грудь и забрать сердце, от которого напрямую зависело будущее клана Рем?! Он в толк не мог взять, какого чёрта Генри сперва притащил сюда избранницу дракона, устроив этот дешёвый спектакль.

«Тем более что ещё неизвестно, сможет ли он поглотить вторую половину…»

Оставался немалый риск, что им придётся ползать перед этой девчонкой на коленях, вымаливая её согласие. А принц вместо того, чтобы налаживать с ней отношения, продолжает методично её ломать! Баран отказывался понимать эту логику.

«А может, он вообще решил отказаться от силы дракона?»

Клан Рем, разумеется, никогда бы на такое не подписался, но сам Генри вполне мог рассматривать и такой вариант. Он уже официально провозгласил создание империи, и даже сейчас, с имеющейся армией и влиянием, мог бы без особого труда подмять под себя соседние государства.

Но тут шаман вспомнил, как изменилось лицо Генри, когда Ева рухнула в обморок, харкая кровью. Хоть он и цедил сквозь зубы оскорбления, сам он при этом смертельно побледнел, словно до одури испугался, что она прямо тут и помрёт. Если не ради драконьей силы, то с какой стати Генри так трясётся над этой девкой? У Барана появились на этот счёт весьма нехорошие подозрения, но он благоразумно прикусил язык и перевёл тему:

— Ваше высочество, не соизволите ли вы теперь осмотреть драконье сердце?

Генри, чьи мысли всё ещё крутились вокруг Евы, вынырнул из задумчивости только после оклика шамана. Подумать только, он забивает голову всяким бредом, когда прямо перед ним лежит мёртвый дракон! Принц сухо рассмеялся и махнул рукой:

— Вскройте тушу и достаньте сердце.

Окончательно убедившись в смерти Юрихи, в которую она до последнего отказывалась верить, Ева сломалась.

Время утратило для неё всякий смысл. Она понятия не имела, который сейчас час, какой день недели и сколько времени она уже гниёт в этой золотой клетке. Она не могла даже отличить день от ночи — все окна в спальне были наглухо заколочены тяжёлыми досками. Так распорядился Генри, потому что Ева пыталась выброситься в окно при любой удобной возможности.

Впрочем, окно было не единственным выходом, и Ева перепробовала десятки способов свести счёты с жизнью: пыталась откусить себе язык, разбивала в кровь голову о спинку кровати, резала вены осколками зеркал и столовыми приборами. Это застало врасплох Генри, наивно полагавшего, что, лишившись ног, строптивая девчонка станет покорной овечкой.

Сперва принц приставил к ней круглосуточную охрану. Но обычные горничные не справлялись с её припадками, а ставить в покои рыцарей Генри категорически не желал. В итоге он нашёл другой выход: Еву стали пичкать лошадиными дозами сильных седативных отваров. Из-за этого она спала почти сутками напролёт, а когда приходила в себя, её мозг обволакивал густой, липкий туман. Она чувствовала себя сломанной, безвольной куклой.

«Если бы я и впрямь была лишь куклой...»

Если бы все эти ужасы были лишь кошмарным сном, приснившимся фарфоровой игрушке... Ева невидящим, затуманенным слезами взглядом смотрела в пустоту. Но она не могла позволить себе даже такую роскошь, как забытьё, потому что к ней постоянно кто-то приходил.

Как бы она ни умоляла оставить её в покое, Ноэль всё равно являлся каждый день. Шарлотта тоже приходила и рыдала у её постели, потому что у самой Евы слёз уже не осталось. И даже дочь шамана — та самая девица, которая люто ненавидела Еву и считала, что та украла её законное место императрицы.

«Как же вы все меня достали».

Ева настолько устала от всего этого фарса, что едва цеплялась за реальность. Но эта невыносимо долгая, мучительная агония наконец-то подходила к концу. Последняя искра разума в её давно потухших глазах слабо, но упрямо мерцала.

Дверь распахнулась без стука, и в комнату вошёл человек. Это был Генри — тот, кто наведывался в эту спальню чаще остальных.

— Спишь? — тихо спросил Генри, глядя на Еву, лежавшую с закрытыми глазами.

Услышь этот тон кто-нибудь из его прислуги — ни за что бы не поверил, что их жестокий господин способен на такую нежность.

Тот самый Генри, который когда-то издевательски высмеивал мольбы Ноэля о пощаде для сестры, теперь добровольно сменил гнев на милость. Сам он считал эти перемены нелепыми и жалкими, но уже не мог отрицать очевидного: он привязался к Еве.

Поначалу он упорно убеждал себя, что всё дело в драконьей силе, ведь Ева оставалась единственным ключом к осуществлению его амбициозных планов. Когда они вскрыли труп дракона, на который он возлагал столько надежд, второй половины сердца там не оказалось. Ева, его законная пара, стала их последней надеждой.

Однако время шло, и даже без магии дракона империя Генри крепла и разрасталась день ото дня. И всё же он не отпускал Еву. Всякий раз, когда она пыталась наложить на себя руки, принца охватывал такой панический ужас, словно это у него самого останавливалось сердце. Отпираться было бессмысленно. Он должен был признать это. Он полюбил её.

Даже когда он метал гром и молнии, узнав об исчезновении сердца и заподозрив в краже Гарсию, в глубине души он испытал эгоистичное облегчение: теперь у него была веская, официальная причина держать Еву при себе.

— У меня для тебя отличные новости. Сегодня я принял решение: ты станешь моей императрицей.

Он полагал, что с этим не возникнет проблем, но клан Рем, помешанный на идее вернуть драконью мощь, оказал неожиданно жёсткое сопротивление. Как Генри и опасался, многие старейшины открыто заявляли, что впускать на трон девчонку, жаждущую мести, — чистой воды самоубийство. Но Генри заткнул им рты одним-единственным аргументом:

— Если она родит мне ребёнка, этот ребёнок сможет подчинить себе силу дракона.

Услышь Ева эту фразу — она бы, не раздумывая, вцепилась ему в глотку.

Но старейшина Баран, который привык смотреть правде в глаза, пошёл ещё дальше. Он заявил, что Ева, ставшая теперь калекой, физически не годится на роль правительницы великой империи. Уж лучше пусть она просто выполнит роль инкубатора и родит наследника. А если встанет вопрос легитимности — они всегда смогут признать этого бастарда законным сыном будущей императрицы (разумеется, имея в виду свою собственную дочь). По сути, шаман был готов стерпеть любое унижение, лишь бы корона досталась его крови.

Генри тогда лишь презрительно усмехнулся, но про себя отметил, что доля здравого смысла в этом есть. Тело Евы было слишком истощено и изломано, чтобы сейчас выносить здорового наследника.

Но сегодня, впервые за долгое время, ему донесли по-настоящему радостную весть. Ева, которая до этого каждый приём пищи превращала в скандал, явно намереваясь уморить себя голодом, вдруг безропотно съела всю порцию. Раньше он и угрожал ей, и — наступая на горло собственной гордости — умолял, но она лишь смотрела сквозь него. А теперь, похоже, она наконец-то сдалась и отбросила своё бессмысленное упрямство.

И поделом. Этот её хвалёный дракон оказался жалким, никчёмным слабаком, который в итоге не смог защитить даже собственную женщину. Не стоит убиваться по нему до конца дней.

Воодушевлённый этой маленькой победой, Генри достал роскошную корону, щедро усыпанную драгоценными камнями.