В последнее время соплеменники Рема начали подозревать, что Генри ценит чужаков куда больше, чем собственную кровь. Из-за этого в клане назревало недовольство принцем, который, казалось, намеренно задвигал их на второй план. Однако, услышав, как он упоминает имя Гарсии Рудиона, они быстро отбросили свои подозрения.

Гарсия Рудион — тот самый недалёкий маг, который, даже не подозревая, что Генри его злейший враг, недавно присягнул ему на верность. Шло время, и сила украденного драконьего сердца неумолимо иссякала, отчего число соплеменников, владеющих магией, таяло с каждым годом. В таких условиях заполучить на свою сторону столь одарённого мага было невероятной удачей, так что слова Генри звучали более чем убедительно.

— Не волнуйтесь. Я позабочусь о том, чтобы он ничего не заподозрил.

— Да, ваше высочество. Тем более что глаза Гарсии и так застилает слепая жажда мести драконам.

Мало того, что Гарсия не догадывался об истинной сущности Генри и его людей, он даже не подозревал, насколько жестоко его обвели вокруг пальца.

Баран — старейшина и верховный шаман клана Рем — злорадно усмехнулся. Как правило, маги почитали драконов как божеств, но Гарсия не относился к их числу. Он безоговорочно поверил в гнусную ложь, которую клан Рем распустил о драконах, чтобы вылепить из Генри народного героя. Масла в огонь подлило то, что кровавая резня, окончательно очернившая репутацию драконов, произошла именно в родной деревне Гарсии, и маг затаил на крылатых тварей лютую ненависть. Вдобавок ко всему, благодаря парочке хитроумных многоходовочек, Генри стал для мага настоящим спасителем. И как только Гарсия услышал, что принц собирается повергнуть «злого дракона», он тут же преклонил колено и поклялся ему в вечной преданности. С такой ценной и полезной пешкой рисковать было нельзя.

Баран презрительно фыркнул, заметив, что таким недалёким магом, ослеплённым жаждой крови, можно вертеть как угодно с помощью одних лишь слов, и Генри ответил ему холодной усмешкой.

По правде говоря, самого Генри не слишком-то волновала принадлежность к клану Рем. Куда больше его бесило то, что, несмотря на королевскую кровь — пусть и бастарда, — его всю жизнь презирали, травили и втаптывали в грязь. Генри жаждал растоптать всех, кто когда-либо смел смотреть на него свысока, и доказать всему миру своё превосходство. Ради этой цели он был готов пойти по головам. В конце концов, его путь к власти и так уже был по колено в крови. И даже перспектива схватки с драконом его ничуть не пугала, если это сулило ему абсолютную власть.

Генри до хруста сжал кулаки, а затем его взгляд упал на небрежно брошенный на стол платок.

— Кстати об этом, ваше высочество… До меня дошли слухи, что сегодня вы изволили навестить дочь того купца, — осторожно поинтересовался Баран, внимательно следя за реакцией принца.

Шаман изо всех сил старался держать лицо, но в его голосе всё равно проскользнуло напряжение. Он прекрасно понимал, что принц вьётся вокруг этой девчонки лишь потому, что она как-то связана с драконом, но на душе у него почему-то скребли кошки. Как старейшине клана Рем, ему не следовало бы забивать голову подобными мыслями, но он никак не мог отделаться от гнетущего предчувствия: вся эта затея с охотой на дракона — роковая ошибка. Нет, настоящей занозой в заднице был именно купец.

Справедливости ради, клан Рем уже много лет пытался выйти на след торговца, сбывавшего Эбариндэль — цветок, который, по легендам, выращивали сами драконы. Долгие годы их поиски ни к чему не приводили. Однако шесть лет назад объявился купец, продавший заветный цветок семье маркиза, и он оказался совсем из другого теста. Этот тщеславный болтун, готовый чесать языком по любому поводу, сам того не ведая, выложил клану Рем всё о горе Антиль, где, предположительно, и угнездился дракон. Благодаря его хвастовству они даже узнали, что те самые золотые яйца — которые несколько лет назад наделали шуму, а затем бесследно исчезли, осев в сокровищницах королей и аристократов, — впервые засветились в деревушке у самого подножия этой горы.

Узнав об этом, клан немедленно выслал на гору Антиль отряд лазутчиков. И хотя нос к носу с драконом они не столкнулись, обнаруженные на склонах следы мощнейших пространственных искажений стали неоспоримым доказательством: зверь действительно там.

Конечно, одно лишь знание того, где прячется дракон, не означало, что они могут тут же броситься в атаку. Вся магическая мощь клана Рем держалась на жалких остатках силы украденного сердца; даже собрав в кулак всю свою мощь, они не продержались бы против живого дракона и минуты. И всё же они не сводили с горы глаз. Пусть шансы были ничтожно малы, в них всё ещё теплилась безумная надежда снова вырвать драконье сердце и вернуть клану былое величие.

Одержимые этой мечтой, они в конце концов вышли на вульгарного и алчного купца, но даже в страшном сне не могли представить, что этот выскочка вознамерится подложить свою дочь в постель принцу! Сама мысль о том, что какой-то безродный торгаш рассчитывает стать одним из столпов их будущей империи, была смехотворна, но он ещё и имел наглость метить в тестя императора! Баран был твёрдо убеждён: ложе принца — и трон императрицы — по праву принадлежит только женщине из рода Рем. И его собственная дочь, преданная принцу больше жизни, подходила на эту роль идеально.

«Его высочество не говорил об этом вслух, но он наверняка со мной согласен».

Именно поэтому, несмотря на свои клятвы торговцу, Баран, скрипя зубами, покорно выполнял приказы принца: улыбался, лебезил и делал всё возможное, чтобы выкачать из купца как можно больше денег. И это при том, что соратники Барана открыто возмущались наглостью торгаша, не знающего своего места. Казна купца казалась бездонной, и с тех пор, как клан Рем начал вести с ним дела, их финансовое положение заметно поправилось. Принц всё больше ценил Саймона как неиссякаемую золотую жилу, но Баран всё никак не мог взять в толк, с чего вдруг Генри стал проявлять такой интерес к его дочери...

«Он ведь сам называл её тупой девкой. И это он называет интересом?»

До сих пор принц не выказывал к дочери Барана ни малейшей симпатии, не говоря уже о каких-то знаках внимания. Но Баран, будучи человеком холодным и расчётливым, убеждал себя: как только они заложат фундамент империи и у принца появится свободное время, всё изменится. Но теперь, когда на горизонте внезапно нарисовалась эта купеческая дочка, старейшину охватила тревога. Сгорая от страха, что чужачка может увести трон из-под носа его дочери, Баран недовольно проворчал:

— Подумать только, этот выскочка ждёт, что ваше высочество бросит все дела ради дня рождения какой-то девки! Неужели он и впрямь возомнил вас своим зятем?

Остальные старейшины, прекрасно знавшие о переживаниях Барана, тут же поддакнули:

— Вам следует потакать ему лишь до определённого предела.

— Верно, ваше высочество. Негоже вам тратить своё драгоценное время на личные визиты к этой пигалице.

Услышав это, Генри, всё это время неотрывно смотревший на платок, угрожающе нахмурился.

— До определённого предела, говорите? То есть вы хотите сказать, что сами найдёте золото на содержание моей личной армии?

— П-простите? Мы вовсе не это имели в виду…

— А разве не по вашей милости я сегодня потратил время впустую?

По правде говоря, генерал Крис уже был у них в кармане и никуда бы не делся. В его поведении не было ничего подозрительного — он просто прислал письмо, в котором ссылался на срочные дела и просил перенести встречу по поводу присоединения к восстанию. Совершенно очевидно, что всё это было лишь жалкой уловкой старейшин, чтобы отвлечь Генри от визита к Еве.

Поняв, что принц давно раскусил их игру, но до поры до времени делал вид, что ничего не замечает, Баран смертельно побледнел.

— В-ваше высочество!..

— И что гораздо важнее, — Генри вскинул голову, и его глаза полыхнули багровым огнём, когда он посмотрел на стоящего на коленях старейшину. — Ты сказал «какой-то девки»? Ты и впрямь так думаешь?

— П-прошу прощения?

— А вот дракон, сдаётся мне, считает иначе, — ледяным тоном процедил принц и брезгливо швырнул на пол платок с вышитыми по краям полевыми цветами. — Я забрал это у дочери купца. Она сказала, что это вышил её возлюбленный.

— В-возлюбленный?

Значит, у этой девчонки всё-таки есть мужчина? Баран, чьё сердце радостно ёкнуло от этой новости, вдруг осознал скрытый смысл слов Генри и в ужасе вытаращил глаза.

— Вы же не хотите сказать, что её возлюбленный...

— Очень может быть, что эту тряпку вышил сам дракон. Проверь.

Лишь убедившись, что принц ничуть не шутит, Баран дрожащими руками подобрал платок. И хотя купец не раз хвастался, что его дочь связана с драконом некими особыми узами, а её регулярные вылазки на гору Антиль лишь подтверждали, что это не пустая болтовня, шаман и в страшном сне не мог вообразить, что они любовники! С трудом уняв бешено колотящееся сердце, Баран прикрыл глаза и сосредоточился, прощупывая ткань своей магией. Через мгновение...

— Хм, — открыв глаза, Баран озадаченно склонил голову набок. — Я не чую ни малейшего следа драконьей магии. Похоже, это самый что ни на есть... обычный носовой платок.

Он был твёрдо уверен: если это действительно дар дракона, на нём просто обязаны остаться хоть какие-то магические отпечатки.

— Может, девчонка просто соврала? Или же она вовсе не любовница дракона?

Но в отличие от сомневающегося Барана, Генри был уверен на все сто.

— У этой женщины нет другого мужчины. Можешь не сомневаться: эту вещь ей подарил дракон.