Его голова горела, а тело налилось такой свинцовой тяжестью, будто на грудь положили каменную плиту. Он давно не испытывал этого, но ощущения были до боли знакомыми.

Всё детство Эвклида прошло именно так. Эта пронзающая боль. Это удушье. Если во время приступа тошноты он открывал рот, то выкашливал горсть крови. Если просыпался среди ночи от ощущения сырости, то видел, что подушка насквозь пропитана кровью из носа.

Родители приглашали лучших лекарей, пытаясь спасти сына.

— Мне очень жаль. Я понятия не имею, что это за хворь…

— Ребёнок так мучается, а вы даже не знаете названия болезни?! Как вы вообще смеете называть себя врачом?!

Он десятки раз наблюдал одну и ту же сцену: родители умоляли дать хотя бы сильное обезболивающее, если причину недуга найти невозможно, а врачи лишь бессильно качали головами.

Спасение от болезни, которую никто не мог диагностировать, пришло с неожиданной стороны — от главы Магической башни, однажды нанёсшего им визит.

— Это зелье. Оно не усмирит магию, бушующую в маленьком сердце, но хотя бы заглушит боль… И, просто чтобы вы знали, оно стоит недёшево.

Хотя маг заломил непомерную цену, родители с радостью отдали целое состояние.

«И это несмотря на то, что финансы семьи уже тогда были не в лучшем состоянии...»

Даже будучи ребёнком, Эвклид не мог радоваться тому, что лекарство найдено. Зелье главы Башни не лечило — оно было лишь баснословно дорогим обезболивающим, притуплявшим страдания слабого сына, который даже не являлся наследником. Они узнали причину недуга, но поняли, что он неизлечим. Сначала Эвклид испытывал горечь и обиду: почему это случилось именно с ним? Но эта детская печаль быстро угасла. Невыносимая боль в сердце стала его единственной реальностью. Он плакал от пронзительной агонии, жадно хватал ртом воздух, корчился в муках. В конце концов он слабел настолько, что не мог проронить ни слезинки, не мог даже открыть глаза, и целыми днями лежал в постели как кукла. Был ли смысл в такой жизни? Особенно когда он стал обузой для собственной семьи? Зачем всё это? Ради чего?

— Эвклид, несмотря ни на что, я хочу, чтобы ты жил.

Отчаянная надежда и любовь родных всё же пробились к его сердцу. Осознав, что семья делает всё возможное, чтобы ради его же блага скрыть болезнь от внешнего мира, он перестал предаваться упадническим мыслям. Вместо этого он винил себя за то, что слишком болен, чтобы появиться на публике или хотя бы оставить после себя парадный портрет. И в конце концов Эвклид научился безупречно скрывать свою боль даже от близких.

— Эвклид, как твоё самочувствие в последнее время?

— Благодаря зельям из Башни мне стало намного лучше.

— А магия?..

— Я вообще ею не пользуюсь. Не волнуйтесь, отец.

Он нежно улыбался успокоенным родственникам, а затем возвращался в свою комнату, где в одиночестве, обливаясь холодным потом, терпел адские муки. За исключением того единственного раза, когда он намеренно раскрыл свою болезнь в день гибели отца и брата, он скрывал страдания даже от главы Башни — единственного, кто знал правду о его состоянии.

Поскольку никто никогда раньше не заставал его в момент слабости, Эвклид был совершенно ошеломлён, когда Евгения увидела его приступ. И, к своему стыду, он даже обрадовался, что потеря сознания принесла долгожданное избавление.

— У него слишком высокая температура. Почему жар не спадает? — сквозь пелену до слуха Эвклида донёсся встревоженный голос. — Вы точно дали правильное жаропонижающее?

— Конечно, госпожа! Через час температура должна спасть.

— Через час? Хотите сказать, он будет так мучиться ещё целый час... Ха, — Евгения разочарованно и тяжело выдохнула.

В этот момент сердце Эвклида болезненно сжалось. Ему показалось, что он вернулся в детство. В те дни, когда родители устало вздыхали над его постелью, понимая, что болезнь не отступает. Удушающее чувство вины сдавило грудь — вина за то, что он снова причиняет страдания дорогому человеку.

Однако, почувствовав, что кто-то сидит рядом с его кроватью, он испытал совершенно незнакомое чувство. Он привык терпеть боль в одиночестве. С тех самых пор, как он был ребёнком, никто так не сидел рядом с ним. И всё же теперь Евгения заботилась о нём так, как он и мечтать не смел. Он считал себя обузой, думал, что ей не стоит тратить на него свою доброту… Но в то же время в нём боролось противоречивое, эгоистичное желание: пусть это нежное прикосновение — когда она осторожно кладёт руку ему на лоб и вытирает пот влажной тканью — длится вечно.

Но затем…

— Простите. Это я настояла на поездке. Если бы не моё упрямство… вы бы сейчас так не страдали.

Услышав полный слёз голос Евгении, Эвклид больше не мог притворяться спящим. Ему захотелось немедленно открыть глаза и всё опровергнуть. Сказать ей, что это не так. Что это был его собственный выбор — рискнуть собой ради её спасения, и что она ни в чём не виновата.

Собрав последние силы, Эвклид разлепил отяжелевшие веки. Хотя зрение всё ещё было затуманено, он смог разглядеть её полные печали глаза.

— Ваша светлость? Вы очнулись?

Увидев её испуганное лицо, он невольно улыбнулся. Потому что её рука всё ещё лежала на его лбу. Потому что, открыв глаза, он был не один. И, прежде всего, потому, что человеком, который был сейчас рядом, была Евгения.

— Супруга... — Эвклид говорил медленно, хриплым голосом, в котором смешались извинение и глубокая благодарность. — Со мной всё в порядке. Если я просто немного отдохну… мне станет лучше.

— Нет, с вами не всё в порядке. У вас сильный жар. И сломана рука. Это всё из-за меня. Мне так жаль.

— Это не… Это не ваша вина.

Неужели она думает, что он просто произносит пустые слова утешения? Брови Евгении слегка дрогнули, когда она пристально посмотрела на него. На мгновение показалось, что она злится. Эвклид уже знал это выражение: так она выглядела, когда была чем-то сильно расстроена. В конце концов, не так давно он уже видел её такой.

«А если я скажу, что хочу пойти в постель прямо сейчас… Вы тоже поцелуете меня на ночь?»

Он никогда не забудет, как изменилось её лицо, когда он перевёл всё в шутку. Евгения, вероятно, не знала, как бешено заколотилось его сердце от её просьбы. Как сильно, даже ругая себя за безрассудство, он втайне ликовал. Сердцем он отчаянно хотел исполнить её желание. Но разум заставил его трусливо уклониться от ответа. Потому что он всё ещё не был уверен, что его тело полностью исцелилось.

Поэтому в ту ночь, расставшись с Евгенией, Эвклид вернулся в кабинет и немедленно связался с главой Башни. Ту ночь он провёл в мучительном ожидании. Он был уверен, что Евгения разочарована и обижена его нелепым отказом. При мысли о том, что на следующий день её ласковый взгляд может навсегда смениться холодом, у него щемило сердце. Но, к счастью, её поведение осталось прежним, словно того разговора никогда и не было.

За исключением одного: она перестала заходить к нему в кабинет.

Осторожно наведя справки, он узнал, что всё свободное время она проводит с племянниками. Он должен был почувствовать облегчение. Но горечь, поселившаяся в груди, заставляла его чувствовать себя лицемерным глупцом. И сам того не осознавая, Эвклид начал с нетерпением ждать инспекционной поездки — ведь это был легальный повод провести с Евгенией много времени.

Но когда он вышел во двор, необычайно взволнованный, одетый в подаренный ею костюм…

— Хозя… Госпожа.

— Пф-ф!

В тот момент, когда он увидел, как она лучезарно смеётся в присутствии другого мужчины, Эвклид почувствовал боль, не похожую ни на что, испытанное им ранее. Леденящее, щемящее чувство, будто чья-то холодная рука сжала его здоровое сердце, смешалось с острой, обжигающей горечью. Он не был дураком и прекрасно понимал, что это значит. Это была ревность.

«Хотя я не имею никакого права так себя чувствовать».

Эвклид испытывал к себе глубокое отвращение за эти эмоции. И всё же настроение испортилось настолько, что он даже не смог сдержать недовольного выражения лица. В конце концов, не сумев сделать вид, что всё в порядке, Эвклид попытался вернуть внимание жены к себе под предлогом благодарности за одежду. И неожиданно получил невероятный подарок. Евгения снова начала выражать свои чувства — даже смелее, чем раньше. И его твёрдое решение «держать дистанцию до подтверждения от главы Башни» рассыпалось в прах.

Это было удивительно. То, как сильно Евгения могла влиять на его эмоции всего одним словом или действием. Как эти чувства заставляли его терять рассудок и раз за разом переходить границы дозволенного. Но для него не было ничего важнее её безопасности. Он глубоко уважал Евгению за то чувство ответственности, с которым она исполняла обязанности герцогини. Но когда они поднимались по обледенелым, опасным тропам Сеприка, он не мог перестать волноваться о том, как тяжело ей это даётся.

Поэтому, когда земля ушла у неё из-под ног, было вполне естественно, что он, не раздумывая ни секунды, бросился следом. Даже если при падении он сломал руку. Даже если ему приходилось стискивать зубы и глотать стоны, чтобы Евгения не заметила его боли в темноте. У него не было ни единого сожаления.

— Супруга, пожалуйста, не извиняйтесь.

Потому что он был счастлив, что смог защитить её. Потому что в тот момент, когда Евгения поняла, что не одна, и в слезах прижалась к нему в пещере, он был невероятно счастлив. И самое главное…

Потому что он был трусом, который осмелился поцеловать её в лоб только тогда, когда она крепко уснула.