Столкнувшись с неожиданным вопросом, я так растерялась, что поперхнулась.

— Вы в порядке, тётя? — спросила Марианна, поспешно похлопав меня по спине. Затем, словно чувствуя вину за то, что поставила меня в неловкое положение, она извиняющимся тоном прошептала: — Простите, тётя. На самом деле я уже всё поняла, но Диор продолжал настаивать…

Когда я посмотрела на неё взглядом, красноречиво вопрошающим: «О чём ты?», Марианна мрачно опустила глаза и пробормотала:

— О том, что вам нравится другой.

О боже…

— Это не так! Тётя сказала, что это чушь! — уверенно заявил Диор, надув губы от возмущения. — И ты же сама говорила, что словам Эми нельзя верить!

— Я говорила о другом!

Пока я наблюдала, как дети снова начинают препираться, до меня наконец дошло то, что я упустила из виду. Тогда Эми громко обвинила меня в том, что я вышла замуж за Эвклида, любя другого мужчину, и племянники это слышали. Я отмахнулась от её заявлений, назвав их чепухой, и не придала этому значения. Я и подумать не могла, что дети воспримут мой ответ как нежелание говорить прямо.

«В такой ситуации они легко могли меня неправильно понять… Я поступила глупо, спустив это на тормозах».

Честно говоря, в тот момент мне казалось бессмысленным оправдываться. Слишком многие знали о прошлом Евгении. Наверное, поэтому я не стала ничего объяснять. Теперь мне было совестно — ведь я сама упрекала Эми за неосторожные слова перед детьми. Хотя я так и не поняла, с чего их спор разгорелся с новой силой именно сегодня, я не могла отрицать, что стала его причиной.

Я прижала пальцы ко лбу, а Диор нерешительно спросил дрожащим голосом:

— Тётя... Вам правда... правда нравится кто-то другой?

Похоже, моё затянувшееся молчание только усилило его тревогу. Глядя в его полные слёз глаза, я почувствовала непреодолимое желание сказать правду. Поделиться искренними чувствами, о которых не знала ни Энн, моя ближайшая доверенная, ни сам Эвклид. После секундного замешательства я мягко произнесла:

— Ну… А сам ты как думаешь, Диор?

— Хм. Раз тётя сказала, что это чушь собачья…

— Подожди! Слова «чушь собачья» у меня вырвались случайно, потому что я растерялась. Можешь забыть, что я это сказала?

Было уже поздно, но я всё равно хотела взять свои слова обратно.

— Ладно!

К счастью, Диор, добросердечный мальчик, заметил моё встревоженное лицо и без колебаний кивнул. Затем, нервно теребя пальцы, он осторожно ответил:

— Тётя разозлилась, когда Эми это сказала.

— Да.

— Так что… не похоже, чтобы вам нравился кто-то ещё.

— Ага.

— И…

В отличие от Марианны, которая постоянно его перебивала, я просто молча слушала. Может быть, это придало ему уверенности. Маленький ротик Диора сжался, и голос зазвучал твёрже:

— Тётя, вы всегда, всегда смотрите на дядю.

— !..

— Дядя мне нравится больше всех, поэтому я тоже смотрю на него каждый день! О! А ещё на сестру и на вас, тётя! — быстро добавил мальчик, словно испугавшись, что мы почувствуем себя обделёнными. Но я была слишком поражена его проницательностью, чтобы ответить. — Так что… я думаю, что дядя нравится тёте так же сильно, как и мне. Но сестра всё время твердит, что я ошибаюсь.

Диор надул губы, словно вспомнив о великой несправедливости, и, казалось, вот-вот заплачет. Затем с надеждой и тревогой спросил:

— Я правда ошибаюсь, тётя?

Марианна глубоко вздохнула, словно в отчаянии, и снова бросила на меня неловкий, извиняющийся взгляд.

— …

Я смотрела на разительный контраст в их лицах, и меня переполняли сложные чувства. Мысль о том, что тётя любит не дядю, а кого-то постороннего, должно быть, стала шоком для детей. Особенно для тех, кто так полагался на Эвклида и обожал его почти как родного отца.

«Наверное, им было больно это слышать».

Эти дети так быстро и безоговорочно приняли меня в свою семью. Я не хотела ранить их чувства, но и лгать не собиралась. Немного поразмыслив, я приняла решение и ответила:

— Ты прав, Диор.

— …А?

— Правда, тётя?

Увидев распахнутые глаза Марианны и довольную улыбку Диора, я не смогла сдержать ответной улыбки.

— Правда. На самом деле мне никто не нравится, кроме герцога.

Стоило мне это произнести, как с плеч словно свалился груз. До сих пор считалось непреложной истиной, что я безумно люблю наследного принца, поэтому я никому не могла признаться в своих настоящих чувствах. К горлу подкатил ком, и у меня промелькнула мысль: когда придёт время признаваться самому Эвклиду, я, наверное, просто разрыдаюсь.

Дети тоже, казалось, были переполнены эмоциями.

— Видишь, сестра! Я был прав!

— Это правда, тётя? Я так рада!

Их радость была заразительной, и я почувствовала себя по-настоящему счастливой. Но нельзя было терять бдительность.

— Но это наш секрет. Вы должны пообещать, что сохраните его.

— Да! — с энтузиазмом ответили дети, а потом в замешательстве склонили головы и по очереди спросили:

— Но почему?

— Почему то, что дядя нам нравится, — это секрет?

— Ну... — криво усмехнулась я вместо ответа.

Потому что не могла заставить себя произнести это вслух. Что Эвклид может не поверить моим чувствам. Или, что ещё хуже...

— Она вам в тягость?

— ...Прости? Делано, что ты сказал?

— Я спросил, не в тягость ли вам госпожа. Прошу прощения, я понимаю, что это дерзкий вопрос...

И всё же Делано был настроен решительно: он не мог не спросить об этом. Услышав его слова, Эвклид понял, что Евгения действительно утвердила свой авторитет как законная хозяйка герцогства Рудион. Впрочем, учитывая всё, что она сделала для их земель, было бы странно, если бы это было не так.

— Оглядываясь назад, мне поистине стыдно, но поначалу я боялся, что даже после замужества госпожа всё ещё испытывает чувства к наследному принцу, — продолжил Делано.

— …

— Но теперь я так не думаю, ни в малейшей степени. Я уверен, что клятвы госпожы на свадьбе были искренними. Конечно, я не могу утверждать, что знаю её истинные чувства, но я вижу, что она хочет наладить хорошие отношения с вашей светлостью и искренне старается. Однако ваша светлость...

Даже не дослушав, Эвклид понял, к чему тот клонит. Делано не раз был свидетелем того, как герцог отталкивал Евгению. Было очевидно, что именно он имел в виду: почему Эвклид не только не проявляет инициативы, но и отворачивается, когда жена пытается сблизиться? И, как он уже озвучил, Делано хотел спросить прямо: не тяготит ли Эвклида общество Евгении?

— Прошу прощения, ваша светлость. Конечно, ваши чувства тоже важны... Но, наблюдая со стороны, я испытывал такую неловкость и тревогу, что переступил границы дозволенного.

— Нет. Я всё прекрасно понимаю.

И он действительно понимал. Эвклид горько усмехнулся, жалея, что помощник не упрекнул его строже, не осудил прямо. Потому что…

— Если госпожа действительно вам в тягость или есть другие причины, возможно, лучше всего будет честно поговорить с ней, — с надеждой в голосе произнёс Делано.

Но Эвклид даже не рассматривал такую возможность. Откровенно поговорить с Евгенией? Для него это было практически невыполнимо. По правде говоря, холодность по отношению к жене не приносила ему облегчения. Напротив, чувство вины, которое он испытывал, давило гораздо сильнее, чем сожаления Делано. Всякий раз, когда он видел, как глаза Евгении — поначалу полные нерешительности и надежды — тускнеют от разочарования из-за его реакции, ему казалось, что это его самого отвергают. Это было невыносимо. Но даже несмотря на это, он не мог перестать отталкивать её. Эвклид никогда не рассчитывал на нормальную семейную жизнь, соглашаясь на этот брак, и его решение оставалось неизменным.