Жизнь в селе Кеар, затерянном у подножия горы Раш и затоптанного пылью на границе с городом Град — одним из самых удалённых от столицы Империи Тёмной Долины — не была ни лёгкой, ни особенно тяжёлой. Просто жизнь. Такая, в которой каждый рассвет пахнет дымом и влажной землёй, а каждый закат — уставшей тишиной. Я родился здесь. Меня назвали Фикила.

Имя это выбрали не случайно. В древнем языке магов оно означало «Дарённый силой» — и, как тогда надеялись мои родители, это имя должно было привлечь ко мне магическую энергию, которой я был лишён с рождения. Возможно, это было своего рода мольбой. Или вызовом судьбе. Ведь в Империи Тёмной Долины магическая сила — не просто дар. Это закон, власть, уважение, право быть услышанным. А я родился пустым. Без искры. Без света.

Мои отец и мать были земледельцами, как и их предки, и как большинство в нашем краю. Мы выращивали хлеб, рис, ячмень, иногда фасоль. Если повезёт с погодой — ещё и луговые пряности, за которые можно было выменять немного масла или крепкой ткани. Мы работали не потому, что это приносило богатство — а потому, что без этого мы бы умерли. В столице, конечно, никто не знал, что такое настоящий голод. Император Вольдмир заботился только о том, чтобы золотые крыши дворцов в Ксераде сверкали сильнее с каждым годом. Он укреплял армию, но только рядом с троном. Он строил башни, но только те, что видны из его окна. А всё, что было за пределами столицы, — медленно гнило, забытое и обескровленное.

Град, наш ближайший город, всё ещё считался «важным стратегическим пунктом», но деньги до него почти не доходили. А до нашего села и вовсе не доходило ничего — кроме слухов, пыли с гор, и налоговых сборщиков. Порой я думал, что мы живём в империи-призраке. Нас не замечают — пока не понадобятся наши руки, наша пшеница и наши души на призыв в армию.

Император Вольдмир был жесток не из злости, а из страха. Ходили слухи, что он сходит с ума от паранойи — всё боялся, что Империя Регионов Далёких Земель, его давний враг, вновь поднимется. Особенно после того, как у власти там оказался подозрительный Давидус Грейрядка — мудрый, рассудительный правитель, известный своей тишиной… и тем, как быстро он строит мощную экономику. Вольдмир боялся. И в этом страхе он душил всех, кто жил дальше, чем в двух днях пути от его дворца.

Но мне тогда было плевать на политику. Я просто хотел быть, как остальные. Хотел выучить хотя бы одну простую магическую атаку. Хотел зажечь хотя бы крошечную искру в ладони. Хотел, чтобы моё имя — Фикила — хоть что-то значило. Но у меня не было дара. Ни одной искры. Ни одной вспышки. И даже заклинание, которое мог выучить любой деревенский ребёнок, у меня не получалось повторить. Я не был ни воином, ни учеником, ни даже низкоуровневым магом. Я был пустой. И если бы кто-то тогда сказал мне, что я однажды стану Императором Тёмной Империи, я бы рассмеялся. Громко. Долго. С болью в голосе.

С меня смеялись почти все деревенские дети.

Сначала — тихо, украдкой, стараясь не попадаться на глаза моему отцу, крепкому и уважаемому человеку. Потом — всё громче, всё наглее, ведь прошли годы, а ничего не менялось. Мне уже исполнилось двенадцать. В таком возрасте у большинства сверстников уже за плечами были первые искры, первое неуверенное пламя в ладони, первые выученные заклятия, пусть и использованы коряво. У кого-то — слабенький ветер, у кого-то — рябь на воде, у кого-то — сияние в пальцах. А у меня… ничего.

Совсем ничего.

Я не чувствовал магию. Вообще. Даже отголоска. Даже покалывания. Ни ночью, ни в полнолуние, ни в храмах, ни у алтарей. В моей крови, казалось, не было и капли той жизненной энергии, о которой так много говорили взрослые.

Моя мать, лучшая магиня в нашем селе, верила в меня до последнего. Она говорила, что магия берётся не «с неба», как думали дети, и не из книг, как учили в городе. Она — изнутри. Из самой жизни. Из дыхания, из боли, из любви, из страха, из тоски. Она — поток, и нужно просто научиться её слышать. Она объясняла мне, как почувствовать эту нить — ту самую, что соединяет душу с миром. Сидела со мной вечерами у огня, давала слушать тишину, заставляла всматриваться в движение пламени, в шорохи трав. Иногда мне казалось, что я уже вот-вот пойму, вот-вот увижу… но нет. Всё рассыпалось.

— Ты не пустой.

Говорила она.

— Просто ты ещё не понял, где твоя дверь. У всех она разная. Но когда найдёшь — всё изменится.

Я кивал. Я хотел ей верить. Очень.

Но каждый день, когда кто-то из соседских ребят учился швырять чёрные огненные сферы, или раздвигать землю, я чувствовал, как внутри меня нарастает не отчаяние… нет. Пустота. Я был тихий и не глупый мальчик, но с каждым днём мне становилось всё труднее смотреть им в глаза. Даже тем, кто не издевался. Даже тем, кто жалел. Потому что жалость — это хуже насмешки.

Мне казалось, будто я один в мире, в котором магия — это дыхание. А я — задохнулся при рождении.

Из-за бедности нашего города — одного из самых захолустных и забытых мест Империи — преступность пустила глубокие корни. Особенно страдали окрестные деревни, такие как наша. Каждую ночь кто-то исчезал, кого-то грабили, а посевы с полей нередко оказывались вытоптанными и разорёнными. Мы и без того жили на грани выживания, но с наступлением тех времён наш и без того скудный доход начал стремительно иссякать.

Отец, не в силах мириться с безнаказанностью, начал выходить по ночам сторожить наше поле. Он почти не спал, ходил с факелом и старым охотничьим кинжалом, и вскоре, как ни странно, набеги прекратились. Наши посевы больше не трогали. Мы начали надеяться, что, может, всё это закончится.

Но однажды, с наступлением очередного рассвета, случилась трагедия. Я, как всегда, побежал на поле — позвать отца домой, к завтраку. Я звал его, но в ответ — только тишина. И тогда я увидел… кровь. Много крови. Отец лежал на земле, лицом вниз, в багровой луже. Его тело было изуродовано — глубокие рваные раны от клыков и когтей покрывали грудь, руки, спину.

Сначала я подумал, что это лесной зверь, забредший с холмов. Но позже, когда пришли взрослые, один из них, еле выговаривая слова, сказал, что это не зверь. Что кто-то призвал это… с помощью магии. Что это был дьявол. Значит, кто-то намеренно натравил тварь на отца, чтобы расчистить путь к ограблениям, которые вновь вернулись на наши поля.

Смерть отца сломила мать. Она будто стала другой — глаза потухли, голос ослабел. А вскоре и здоровье начало сдавать. Её иммунитет стал почти нулевым, и болезнь приковала её к постели. Я остался один — сам охранял остатки урожая, сам ходил в город, продавал, что мог, и тратил почти все деньги на лекарства. Но они почти не помогали. День за днём мать таяла у меня на глазах, а я не мог ничего поделать.

Вскоре и мать ушла. Это случилось на рассвете — том самом часе, когда тьма уже отступает, но свет ещё не успел согреть. Она умерла тихо, почти без звука, с едва заметной улыбкой на губах. Будто ждала этой минуты. Будто смерть была для неё избавлением — дверью к воссоединению с отцом. Я держал её за руку до конца, чувствуя, как тепло уходит из её пальцев, как угасает последняя искра жизни.

Дом стал пустым. Совсем. Урожая на полях больше не было — за истощённой землёй давно никто не ухаживал. Денег не осталось ни на семена, ни на хлеб. Ни на что. Поля мои никто не хотел покупать — «проклятая земля», говорили. И действительно, кто бы хотел обрабатывать ту землю, где пролито столько крови и боли?

Голод сковал разум. Сначала я пытался держаться — выискивал корни, ловил крыс, пил грязную воду из колодца. Но день за днём всё становилось хуже. Безысходность навалилась, как мокрое покрывало, не давая дышать.

И тогда… тогда я сделал то, что прежде считал невозможным.

Я ел свою мать.

Не сразу. Я долго сидел рядом с её телом, обняв его, прося прощения, плача, сгорая от стыда и отчаяния. Но в нашей деревне это случалось. Не часто, но никто не осуждал. Мы все знали, до чего может довести голод. До чего доводит бедность, если оставить её без внимания слишком долго.

Я ел, чтобы выжить. Не ради силы, не ради жестокости. Ради жизни. Ради памяти. Ради того, чтобы, возможно, когда-нибудь кому-то рассказать, как далеко может зайти человек, когда у него отняли всё.

Но и тело матери вскоре закончилось.

А вместе с ним — исчезла последняя ниточка, связывавшая меня с прошлой жизнью. Больше не осталось ни еды, ни надежды, ни покоя. Только я, голод и мрак.

Мне пришлось заняться тем, от чего погиб мой отец.

Я стал тем, кого он когда-то пытался остановить.

Я крался по ночам в чужие дома — сначала в заброшенные, потом в обжитые. Воровал всё, что можно было унести: хлеб, солёное мясо, монеты, одежду. Прятался в подвалах, жил среди теней, скрывался от людских глаз.

Я незаметно срывал сумки у прохожих, подкарауливал на дорогах, обносил чужие поля — точно так же, как когда-то обносили наши.

Я делал всё возможное, чтобы выжить.

Не потому что хотел. Потому что выбора не было.

И с каждым днём, с каждой украденной лепёшкой хлеба, с каждым взглядом страха или отвращения, что я ловил на себе — я всё сильнее чувствовал, как прежний я умирает. А на его месте рождается кто-то другой. Грязный. Тихий. Опасный.

Однажды я всё же попался.

Это случилось на рынке, когда я пытался украсть несколько гнилых овощей с чужого прилавка. Рука уже была в корзине, когда меня резко схватили за ворот. Сначала я подумал, что это опять какой-то разъярённый торговец. Но когда поднял глаза — передо мной стояли стражники.

В нашей деревне никогда не было стражи. Мы были слишком мелки, слишком неважны для Империи. Но теперь… всё изменилось.

Позже я узнал, что эти солдаты прибыли сюда с приказом мобилизации. Им нужно было собрать рекрутов, даже из самых забытых дыр — и не важно, по доброй воле или силой. Народ готовили к войне, и правителей уже не интересовало, кто кем был — лишь бы руки могли хоть как-то колдовать.

Меня повалили на землю. Один из стражников ударил, другой плевал мне в лицо. Я слышал, как они шептались между собой — с отвращением глядя на оборванного подростка, грязного, исхудавшего, ворующего еду. Я был для них ничтожеством.

Но потом, как будто что-то в них изменилось.

Один из них вдруг замер, прищурился, посмотрел на меня иначе. Не как на вора, а как на нечто странное. Он подозвал другого, и они начали говорить уже тише, всматриваясь мне в глаза. Я не понимал — пока один не произнёс:

— В этом зеленоволосом... в нём... будто две души...

— Как это?

Спросил второй.

— Его собственная — пустая, выжженная. Но рядом... другая. Мощная. Спящая. Сильная магия, будто ждёт, чтобы её разбудили.

Они дали мне ультиматум.

Казнь — здесь и сейчас. Или — жизнь. Но не простая. Жизнь солдата. Мне, четырнадцатилетнему, предложили вступить в армию и пройти обучение в магии.

Выбора почти не было. Я уже слишком много страдал, слишком часто смотрел в лицо смерти, чтобы вот так просто склонить голову под топор.

И я согласился. Назад дороги больше не было.