Все мои мечты, казалось, стали явью.

Империя Регионов Далёких Земель — наконец свободна от войн, армия больше не сжигает деревни на границах, а строит мосты и школы. Моя дочь растёт в мире и безопасности, впервые за поколения императоров. Она может говорить — говорить своими словами, пусть и через татуированную руну, и это маленькое чудо делает каждый её звук священным. А Кристи, моя любимая жена, смотрит на нас обоих с той самой тёплой улыбкой, что когда-то встретила меня в библиотеке — улыбкой, в которой нет страха.

Когда Силестии исполнилось пятнадцать, мы устроили настоящий праздник. Не помпезный бал, как любили устраивать мои предки, а тёплый, живой пир — по желанию самой Силестии.

Она сама выбрала музыку — лёгкую, с арфами и духовыми. Она сама заказала блюда — нечто простое, но любимое с детства. И даже цветы, украшавшие банкетный зал, были выбраны ею — нежные синие луноцветы, которые расцветают под утренним светом.

Гости веселились, а я сидел рядом с Кристи и смотрел на дочь, сдерживая слёзы гордости. Силестия осторожно ела и пила, приподнимая свою кожаную маску, ту самую, что скрывала нижнюю часть её лица — и вместе с ней руну звука, вытатуированную когда-то моей рукой.

Она всё ещё стеснялась показывать её другим, и мы никогда не настаивали. Эта маска стала частью её образа, как венец — часть образа императора. Таинственная, молчаливая, и в то же время — свободная.

Музыка лилась, свечи отражались в бокалах, и, казалось, время на мгновение остановилось. Всё было так, как я когда-то мечтал, глядя на умирающего отца. Ни битв, ни крови, ни страха — только тихая радость.

Я стоял на балконе своего дворца, вглядываясь в спокойную гладь морской воды. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие золотисто-розовые оттенки. Легкий ветер с моря трепал мои волосы, а в груди царило странное, почти тягучее чувство покоя.

Именно в такие моменты, когда мир вокруг замирает, ты слышишь даже самые тихие звуки.

Из зала позади донёсся лёгкий, едва различимый шорох шагов. Я обернулся.

На мраморном полу, освещённом блеклым закатным светом, медленно шла девушка. Молодая, красивая, с пронзительным, почти нечеловеческим взглядом и снежно-белыми волосами, которые сразу выдавали в ней носительницу рун.

Те, кто впускают силу рун и луны в своё тело, живут в разы дольше обычных людей, и возраст таких личностей никогда не угадаешь по лицу. Она могла выглядеть как двадцатилетняя, а на деле быть старше меня вдвое.

Мы заговорили. Её речь была мягкой, но точной. Она представилась — Гавдия Авгет. Я знал это имя. Его невозможно не знать. Сильнейший рунист современности. Третье место в «Списке Сотни Богов», титулованный «бог рунного потока». Легенда среди рунистов, живой миф.

Она пришла без предупреждения, не как гость, а словно как неизбежность.

И принесла с собой предложение — обучить мою дочь искусству рун.

Но Силестия отказалась. Я заметил, как напряглось её лицо, как она опустила взгляд. То ли руны всё ещё пугали её после той боли, что пришлось пережить, то ли сама Гавдия внушала ей тревогу.

Я не стал настаивать.

Тогда Гавдия повернулась ко мне.

— А вы, Давидус?

Спросила она.

— Хотите понять силу, что сами же контролируете в своей Империи? Хотите научиться управлять ею, а не просто использовать?

Я задумался лишь на миг. И кивнул.

Так началось моё обучение. Пять лет Гавдия была рядом — не как советник, не как слуга, а как строгий, беспощадный учитель. Она требовала невозможного, и я давал больше. Я изучал руны — их структуру, философию, резонанс с телом, связи с лунным светом.

Я учился быть не просто императором — а рунным воином, рунным мыслителем.

И вот, спустя пять лет, моё имя впервые появилось в том же списке, где когда-то звучали только легенды. Я занял седьмое место в Списке Сотни Богов. Мне тоже был дарован титул бога

Среди всех рунных мастеров я теперь был третьим по силе. И в моих руках — сила, о которой даже мои предки не мечтали.

Но я знал — сила сама по себе ничего не меняет. Она — лишь инструмент. Всё решают выборы, которые ты с ней совершаешь.

После завершения обучения Гавдия всё ещё часто появлялась в замке. Она не жила здесь, но бывала как у себя дома — проходила через ворота, будто имела невидимый пропуск, и никто из стражи не осмеливался её остановить.

Она изучала обстановку. Говорила со стражами, с придворной знатью, с некоторыми старейшинами совета, и даже с генералом Мафтеем Мыстрофом.

Меня это тревожило.

Я знал — Гавдия никогда открыто не выступала против моей мирной политики, но и не одобряла её. Она слишком хорошо понимала структуру власти, слишком тонко чувствовала, где слабость и где сила.

В её взгляде часто читалось немое осуждение, когда я говорил о дипломатии, об отказе от военных конфликтов. И всё же — она молчала, и я не знал, зачем ей это.

А затем началось то, чего не было с самого начала моего правления.

Впервые за долгие годы — у подножия замка появились протестующие.

Сначала их было немного: несколько десятков человек, с табличками, с плакатами, с надписями вроде "Империя нуждается в силе", "Мир – это стагнация", "Верните былую славу".

Они не были вооружены. Не угрожали. Просто стояли и кричали.

Это не был бунт — это был протест.

Я наблюдал за ними с балкона, вглядываясь в их лица. Среди них были молодые, пожилые, даже ветераны старых войн. В их глазах не было безумия — была обида. Я почувствовал странную тоску.

Это были те, кто не смог найти себя в мирной Империи.

Кому некуда было приложить свою военную натуру, кому не хватало цели. Те, кто знал лишь сражения — и не умел жить иначе.

Я не разгонял их.

Мне казалось — они не опасны. Они просто не нашли своего места.

Я думал, они уйдут. Что это — временное волнение. Но я ошибался.

Пока я смотрел на них с балкона, внизу — среди протестующих, вдалеке, будто случайно, я заметил фигуру в белом плаще и с серебряными волосами.

Гавдия.

Она не участвовала. Но стояла рядом с толпой.

И тогда я понял — это может быть не совпадение.

Это может быть начало чего-то, к чему я не готов.

Протестующих становилось всё больше. Их уже были не десятки — а сотни. Они стояли у стен моего замка с табличками, криками, речами. И хотя я по-прежнему приказывал не прибегать к силе, тревога всё сильнее закрадывалась в сердце.

Что-то было не так.

И в один, казалось бы, обычный солнечный день — всё изменилось.

Прозвучал первый взрыв.

Сначала он показался далёким, как раскат грома. Затем второй — куда ближе, с грохотом, с волной жара, с криками.

Замок содрогнулся. Витражи в одном из залов осыпались, словно хрупкий лёд. Это был не бунт. Это был штурм.

Они прорвались.

Толпа — теперь не просто протестующие, а боевые отряды, вооружённые рунами. Это была заранее подготовленная атака. Организованная. Холодная.

Мои элитные рунисты, в том числе личная гвардия, встали на защиту. В коридорах замка вспыхивали бои — взрывы, стены, почерневшие от огня, крики боли. Пахло пеплом и кровью.

Но всё было быстро. Слишком быстро.

Я не позволил, чтобы сражение затянулось — стража сработала молниеносно. Руны огня, обрушенные с башен, накрыли нападавших. Пол за их ногами горел, воздух разрывался от магических волн. Штурм был подавлен.

Пленные лежали с повязками на глазах и закованными руками. Их было около сорока. Мы допросили каждого. Одного за другим. Методы были не всегда мирные — но никто не проговорился. Ни одного имени. Ни одной зацепки.

Тишина.

Слишком отрепетированная.

Я подозревал лишь двоих: генерала Мафтея Мыстрофа — ветерана, привыкшего к власти через силу, и Гавдию Авгет — слишком независимую и слишком умную, чтобы не знать, чем это пахнет.

В штурме замка явно участвовали те, кто знал его изнутри. Они знали схемы проходов, смены караулов, расположение рун подавления. Они избегали ловушек, обходили сильнейших магов.

Такое знание — изнутри. Из самого ядра замка.

Я вызвал их обоих. И Мафтея, и Гавдию.

Лицо генерала было каменным. Лицо Гавдии — почти снисходительным.

Они отрицали всё. Ни один не дрогнул. Ни один не выдал эмоций.

Но в воздухе, между нами, повисло нечто.

Как раскалённое железо — нечто невидимое, но жгучее.

После первого штурма я не сидел сложа руки.

Я усилил охрану замка, изменил график караулов, удвоил число стражников, и распределил элитных рунистов по ключевым точкам. Ввёл кодовые сигналы, защитны, личные экспериментальные руны молний для членов семьи. Всё, чтобы предотвратить следующий удар. Я больше не собирался позволить смерти стучаться к моим дверям.

Силестия теперь боялась выходить из покоев без охраны. Даже по залам замка она гуляла в сопровождении двух, а то и трёх элитных рунистов. Я обещал ей, что она в безопасности.

Я ошибался.

Прошло меньше десяти дней — и кошмар повторился.

Но в этот раз — масштаб был совсем иной.

Посреди ночи, когда замок погрузился в сон, снаружи раздался рокот. Земля затряслась. Удары, сотни солдат, огененые вспышки. Штурм начался.

Повстанцев было не меньше тысячи. Они пришли подготовленными. С руннами, мечами, топорами, боевыми знамёнами, с новыми видами рун. Это была не толпа. Это была армия. Мои воины сражались яростно. Я сам бросился в бой. Я активировал свою Руну Молний — новую, ещё не до конца завершённую, сырую, но разрушительную. Она пульсировала на моём посохе жаром и электричеством. В обеих руках — по мечу.

Каждый шаг я делал сквозь хаос: вспышки, крики, кровь, раскалённые стены.

Подкрепление к нам пришло из улиц столицы — союзные рунисты, добровольцы, старейшины, что раньше были мирными. Они сражались с невероятным отчаянием.

Но где-то в южном крыле — оборону прорвали.

Я замер на мгновение. Это был путь к спальне. Туда, где в случае штурма должны были находиться Кристи и Силестия.

Я сорвался с места. Я пронёсся сквозь коридоры, залитые светом вспышек. Воздух был густ от дыма, пепла, горящих стен. И вот я оказался у покоев.

Перед дверью — тела.

Погибшие стражники.

Убийственно точные удары. Слишком быстро, слишком бесшумно.

Я ворвался внутрь.

В спальне было слишком тихо.

Слишком.

Посреди комнаты — окровавленнуе тело Кристы.

Её глаза были открыты.

Они уже не смотрели — в них застыла пустота.

Застыл и я. Мир замедлился.

Я не закричал. Не заплакал.

Я просто… почувствовал, как что-то внутри меня рвётся на части.

В углу стояла Гавдия Авгет.

Рядом — несколько повстанцев.

И между ними — Силестия. С маской. С заплаканными глазами.

Её держали за руки.

Моё тело само двинулось вперёд. Руна Молний вспыхнула ярче, чем когда-либо. Грохот. Разряд. Один удар — и почти все в комнате были сожжены в пыль.

Остались только двое — те, кто держал Силестию, и Гавдия.

Они, как звери, бросились к окну.

Прыжок. Исчезли во тьме, унося мою дочь.

Гавдия метнулась ко мне, ударила заклинанием в грудь. Я отшатнулся.

Мы сражались.

Молнии били, разрывая воздух. Она уворачивалась, отскакивала, бросала руну за руной.

Но я был быстрее. Ярость вела мою руку.

Когда руна разрядилась, я обнажил мечи. В один рывок — оказался перед ней. И двумя точными ударами рассёк её руки в плечах. Она рухнула на колени.

— Ты... Твое правление забрало у меня всё...

Прохрипела она, кровь капала на пол.

— Но и ты всё потеряешь. Хочешь снова увидеть Силестию? Приходи. Один. В город Тёмносияние. Иначе — она умрёт.

Это имя…

Тёмносияние.

Забытый город. Руины. Пустыня. Бывший город что был разрушен генералом Мафтеем Мыстрофом ещё десятки лет назад. Место, где, по слухам, теперь ползают живые горы и стонут по ночам.

В тот момент я понял:

Это больше не просто заговор. Это война. И она началась изнутри.

Я прибыл туда один.

Как и требовала Гавдия, которая теперь находилась в глубокой подземной темнице, с закованными ногами.

Тёмносияние встретило меня молчанием.

Руины, высохшие деревья, пепел, что сыпался с неба, как серый снег. Здесь не было птиц. Даже ветер шёл тихо, будто опасаясь потревожить тех, кто спит под этим песком.

На месте встречи меня ждал небольшой отряд — человек двадцать. Все они были в тёмных накидках, с знаменами на масках. Среди них не было Силестии.

Они не нападали. Они ждали.

И говорили, как будто заранее выученные фразы:

— Если хочешь вновь увидеть свою дочь, откажись от трона.

— Передай власть Гавдии. Или Мафтею.

— Только тогда мы выведем её из руин.

Они не торговались. Не соглашались на компромиссы. Они не показали ни малейшего доказательства, что Силестия вообще жива.

Тогда я понял — они не пришли говорить.

Они пришли сломать меня.

Я не дал им времени.

Молнии вновь затанцевали на посохе и руне, клинки вылетели из ножен. Это была не битва — это была казнь. Они умерли быстро. Без сожалений.

Прах вернулся к праху.

И я остался в руинах — один.

Я бродил по этим улицам-призракам. День за днём.

В катакомбах, в разрушенных храмах, среди мёртвых деревьев и чёрных каменных башен. Я звал её по имени, надеясь, что хоть кто-то услышит. Я искал следы, магические отпечатки, любые знаки. Я даже начал говорить с живыми горами, если это можно назвать разговорами — те шевелились и дрожали, будто в них действительно спал разум.

Но Силестии нигде не было.

И только когда я упал без сил на каменную плиту бывшей площади, израненный, иссохший, меня нашла моя стража. Они рыскали по пустыне неделями, пока не наткнулись на мой след. Я был уже наполовину в беспамятстве. Меня вернули в Империю.

Прошли годы.

Десятки поисковых групп прочёсывали пустыню Тёмной Долины.

Но ни одного следа. Ни одной зацепки.

Проклятое Тёмносияние держало свои тайны слишком крепко. Постоянно снились сны, как Силестию поглощает живая гора.

И только спустя десяток лет, когда мне казалось, что моё сердце окончательно очерствело, мне приснился странный, чуждый, но… яркий сон.

Во сне я видел Силестию.

Она была свободна.

Она смеялась.

Вокруг неё были люди — не знатные, не могущественные, но добрые. Странные, как будто не из этого мира. Но честные. Тепло исходило от них.

И Силестия была счастлива.

Проснувшись, я долго смотрел в потолок.

Первый раз за многие годы — без слёз, без боли, без вины.

Только с надеждой.

Что, может быть, она действительно жива.

И нашла место, где смогла жить, а не выживать.