Ириан Лафранче. Девушка с добрым нравом, теплыми карими глазами и волосами того же каштанового оттенка росла в условиях, которые никак нельзя было назвать добрыми. Сверстники из благородных семей частенько её игнорировали — всё из-за бедности дома. Хотя, если судить по описанию в книге, супруги Лафранче были людьми достойными. У них даже имелось чувство реальности: они сильно сократили штат прислуги, оставив лишь самое необходимое. Была лишь одна деталь, от которой они не могли отказаться — особняк в столице.

И дело тут вовсе не в жажде похвастаться. В аристократическом обществе, где процветали браки по расчету, чета Лафранче была редким примером союза по любви. Этот особняк хранил их общие воспоминания. Говорили, что они не раз подумывали продать его и переехать в дом поменьше, но всякий раз сдавались, роняя слезы. Решили просто жить экономнее на зарплату виконта, служившего канцеляристом в императорском замке. Но расходы на содержание здания были колоссальными. Род Лафранче угасал постепенно, как это часто бывает с семьями, у которых нет ни огромных земель, ни коммерческой жилки.

Сейчас, когда сюжет оригинала вот-вот должен начаться, дела у них наверняка совсем плохи. Ириан ведь согласилась на контрактную помолвку с эрцгерцогом в том числе из-за предложенных денег. Вот только из-за меня она, скорее всего, не получит их вовремя.

«Это я во всем виновата…» — раз уж я всё испортила, мне и исправлять. Мой план был прост: стать спонсором таланта Ириан. От прямой денежной помощи она могла бы отказаться, сочтя это жалостью, но меценатство — совсем другое дело. Я планировала подобраться к ней в ближайшее время, но точно не ожидала, что всё произойдет именно так.

Вообще-то я собиралась действовать анонимно. Слухи о том, что Ириан Лафранче рисует, и так ходили, пусть и в виде мелких сплетен. Обычно это было дежурной темой для насмешек её сверстников. Я хотела заявить, будто случайно услышала эти пересуды, заинтересовалась, нашла картины и они мне так понравились, что я решила помочь. На это ушло бы больше времени, но анонимность была важна. Если я, бывшая преследовательница Каликса, первая подберусь к его будущей пассии — все тут же решат, что я снова взялась за старое.

Да уж. То, что я переродилась в книге и знаю будущее, известно лишь мне. Для остальных же мои заявления звучали бы как бред сумасшедшей, возомнившей себя пророчицей. Моя репутация и без того на самом дне — глубже некуда. «Боже, как же я жила до этого?» — промелькнула на миг покаянная мысль.

Но стоило мне взглянуть на Ириан, как стало ясно: её притесняли даже сильнее, чем я думала. Видимо, сказывалось отсутствие заступников. Если спонсор останется анонимным, в её положении мало что изменится. А ведь этого позора можно было избежать. По сюжету Ириан должна была уже месяц как с комфортом жить в поместье эрцгерцога. Ей не привыкать к пренебрежительному отношению, но это не значит, что очередное оскорбление прошло бесследно. Раз уж я разрушила оригинал, страдать должна я, а не она.

— Госпожа? Мы разве не идем в банк?

— …Идем.

С чувством глубокого раскаяния я поплелась вперед. Когда я подошла, Ириан всё еще сидела на мостовой, пытаясь собрать то ли картины, то ли разбитые чувства. Я чувствовала себя беспардонным статистом, но ждать в стороне было бы еще глупее. Заметив мою тень, Ириан подняла голову.

— Похоже на руку мастера. Это вы нарисовали?

Тут уж ничего не поделаешь — за моей спиной стоит рыцарь герцогства. Если я заговорю с незнакомкой официально-вежливо, он впадет в ступор, тут же доложит отцу, а тот примчится ко мне в ужасе. Я слишком хорошо это знала, потому что уже проходила через подобное. «Шар-р-рль!» — от одного воспоминания о слезящихся глазах герцога голова пошла кругом. Больше я этого видеть не хотела.

— Да, — коротко бросила Ириан и снова принялась за картины.

Я присела рядом на корточки. Кажется, сзади послышался чей-то испуганный возглас «Госпожа!», но я его проигнорировала.

— Хм, можно взглянуть поближе?

Ириан на мгновение замерла, а затем кивнула. Я принялась внимательно изучать полотна. Мой отец всегда был богат, поэтому с детства меня окружали предметы искусства. Глаз был наметан. В работах чувствовалась некоторая грубость, нехватка техники, но именно это и делало их притягательными.

— Хорошая работа.

Я сказала это не ради того, чтобы задобрить главную героиню, а совершенно искренне.

— Похоже, вы художница. Не хотите продать мне эту картину?

Ириан посмотрела на меня с явным подозрением. Ну да, такое предложение посреди улицы звучит странно. Я огляделась по сторонам.

— Как раз вон там есть кофейня. Может, зайдем и поговорим спокойно?

— Нет, в этом нет необходимости.

— Почему же?

— Это ведь из жалости, верно?

В этот момент я подумала о странном: может, Сашу создали таким очаровательным именно ради этого момента? Мне показалось, что без его поддержки Ириан вряд ли приняла бы предложение эрцгерцога. Сейчас она была похожа на кошку, которая выгнула спину и выпустила когти.

«Вспомнила о Саше, и сразу захотелось его увидеть. Как он там?» — мелькнула грустная мысль. Бал в доме эрцгерцога мне не светит. Мое появление там вызвало бы скандал, да и портить первый выход мальчика в свет я не собиралась.

Я слегка склонила голову набок.

— Это не жалость.

— Как я могу верить в это? Вы увидели меня в такой ситуации, смотрели на картины всего минуту и сразу предлагаете сделку.

План номер один — сослаться на мифического анонимного мецената — явно провалился. С таким уровнем недоверия она бы просто ушла. Пришлось доставать козыри.

— Слышала когда-нибудь о Шарлиз Риенте? Судя по лицу — слышала. Так вот, это я.

Ириан поджала губы. Похоже, до неё дошли не только имя, но и все «подвиги». Что ж, они всегда идут в комплекте.

— По-твоему, я похожа на человека, который станет помогать кому-то из милосердия?

Наступила тишина. Я сама задала этот вопрос, рассчитывая на такой эффект, но когда ответом мне стало молчание, самой стало как-то не по себе.

— …Ну так что, теперь мы можем пойти в кофейню?

Ириан крепче прижала к себе картины, плотно сомкнув губы. Наконец, спустя долгое время, она едва заметно кивнула.

Окна в комнате были плотно закрыты, не пропуская ни малейшего сквозняка. Рядом стояла темная деревянная лошадка-качалка — как раз такой высоты, чтобы маленький хозяин мог забраться на неё сам. В десяти шагах — кровать. В отличие от пышного убранства остального особняка, здесь всё было обустроено уютно, располагая к глубокому сну.

Мальчик лежал под пушистым одеялом, натянутым до самого подбородка. В лунном свете его впалые щеки казались совсем бледными; ему всё еще не хватало той детской припухлости, что бывает у сверстников. Рядом на стуле сидел мужчина, чей облик в любой момент выдавал в нем высшего аристократа. Даже его поза — нога на ногу, рука у подбородка — источала абсолютное спокойствие.

— П-правда, всё хорошо, — поспешно пролепетал Саша, отчаянно мотая головой. — Вам не обязательно читать мне сказки…

— Тогда как насчет того, чтобы я просто посидел рядом, пока ты не уснешь?

— Это…

— Тоже нельзя?

На красивом лице Каликса промелькнула тень печали. Саша тут же замахал руками.

— Мне бы очень хотелось! Просто дядя… — он осекся, вовремя спохватившись, — вы, наверное, устали.

— Я не устал.

— Тогда… спасибо.

Саша тихонько зажмурился, но тут же приоткрыл один глаз. Профиль Каликса, смотрящего в окно, в лунном сиянии казался нереально прекрасным. «Красивый…» — подумал мальчик. Лицо эрцгерцога было совершенным сочетанием мягких линий и строгих черт. Но вдруг в памяти всплыл другой образ, и Саша опустил взгляд.

«Береги себя. Будь счастлив. Кушай хорошо и много-много, ладно?»

«Да, Шарль». — ответил он ей мысленно.

«Саша. Это твое имя».

Ему очень нравилось его имя. Нравилось, что в нем есть тот же слог, что и в её имени. Когда он впервые услышал его, он даже не удержался и подпрыгнул от восторга.

«Интересно, как она там?» — он так скучал. Ему хотелось столько всего рассказать: про комнату с игрушками, про портреты родителей, про то, что все в этом доме добры к нему. Шарль бы наверняка чуть наклонила голову, улыбнулась и сказала: «Вот и славно». А потом медленно, чтобы не напугать, погладила бы его по голове.

Саша позволял себе вспоминать её добрую улыбку в саду лишь раз в день — перед самым сном. Мальчик улыбнулся и снова закрыл глаза. Усталость взяла свое, и он начал засыпать. Каликс перевел взгляд на племянника, услышав его ровное дыхание.

«Он хорошо ест и часто улыбается, но в глазах его всё равно таится какая-то тоска», — так докладывал Риван с очень печальным видом.

— Ест, улыбается, спит, — негромко произнес Каликс, всматриваясь в лицо ребенка. — И снова плачет.

У уголка закрытого глаза скопилась слеза и покатилась к виску. Когда Каликс коснулся её кончиком пальца, губы мальчика дрогнули.

— …Шарль… — едва слышно прошептал он.

Каликс медленно наклонился ниже. На этот раз произношение было отчетливым:

— Госпожа Шарль…