Три месяца спустя.

Когда Энель попал в этот мир, стояло удушающе жаркое лето. Теперь же с неба посыпался снег, и земля покрылась тонкой пеленой — зима пришла, холодная и беспощадная.

Поначалу, не зная, насколько суровы могут быть здешние зимы, Энель с нетерпением ждал того дня, когда первые снежинки закружат в воздухе. Он представлял их лёгкими, почти волшебными вестниками нового сезона.

К сожалению, когда снег выпал, всё его романтическое ожидание рассыпалось в прах. Мороз, вгрызающийся в кожу, пронизывающий до костей ветер — всё это обрушилось на него без предупреждения. Лишь тогда он по-настоящему понял, насколько нелепыми были его представления, не имевшие ничего общего с реальностью.

Из-за суровой погоды всем рабам стало значительно труднее работать на руднике. Основная проблема заключалась даже не в усталости, а в пронизывающем холоде: выданной тёплой одежды явно не хватало, чтобы по-настоящему согреться. Она скорее создавала иллюзию защиты, чем спасала от холода.

К счастью, в клетке у Энеля было целых девять рабов, каждый из которых был готов в любой момент великодушно поделиться с ним частью своей одежды.

От таких своевременных «подарков» Энель, разумеется, отказываться не собирался. Долго мёрзнуть ему не пришлось — с помощью сокамерников он быстро решил этот вопрос.

Фалько и Ник последовали примеру своего лидера. Видя, как действует Энель, они даже не попытались изобразить на своих лицах сомнения. Оба этих раба выбрали себе жертв и молча забрали у них большую часть их тёплой одежды. Из-за этих жестоких действий у обоих появилась дополнительная ткань, использовав которую, они наконец почувствовали необходимое тепло.

После того как три самых доминантных раба с помощью наглого грабежа обеспечили себя защитой от холода, их жертвы начали откровенно мёрзнуть. У одних дрожали руки, у других синели губы, тела подёргивались от судорог. Но никому не было до этого дела. В этом мире чужие беды никого не волновали.

«С того момента, как я переродился, прошло уже больше шести месяцев. Полгода, переполненных грязью, кровью и работой на износ. И, кстати, по местным меркам мне, похоже, исполнилось пятнадцать лет!

Время действительно ускользает незаметно, как вода сквозь пальцы. Иногда мне кажется, что я теряю его зря, растворяюсь в рабской рутине, как старые камни в речном течении...

Из воспоминаний я знаю, что моё тело родилось зимой. Точную дату назвать не могу — на моей родине никто никогда не праздновал дни рождения. Там считалось, что подобные вещи не имеют смысла, ведь мир слишком суров, и не факт, что человек вообще сможет дожить до следующего года.

При этом у нас существовала своя традиция, удивительно простая и вместе с тем глубокая. Возраст определяли по признакам самой природы.

Например, в моём случае всё было очень просто: я родился зимой — значит, как только выпадал первый снег, можно считать, что я стал старше на один год. Если ребёнок появился на свет осенью — его возраст отсчитывали по первым упавшим листьям.

Логика проста и понятна: мы — часть природы, и она сама напоминает нам о времени. Мне всегда казалось, что в этом есть что-то правильное.

Человек никогда не будет знать точного дня, и потому момент становится особенным, ведь он может проснуться утром и обнаружить, что мир изменился — и с первым снегом твоя жизнь тоже сделала ещё один круг.

Сегодня именно это со мной и произошло. Взгляд зацепился за лёгкие снежные конструкции, падающие из серого неба, и я вдруг осознал — по старой традиции у меня день рождения!

Забавно. В прошлой жизни я никогда не отмечал этот день и даже не задумывался, почему. Возможно, потому что мне всегда были чужды праздники и шумные толпы. А может, просто не видел в этом смысла. Но сейчас, на фоне всего, что со мной случилось, это открытие неожиданно сильно ударило по моему разуму и эмоциям.

Время пролетает слишком незаметно... Недавно я даже поймал себя на мысли о том, что за эти шесть месяцев почти привык к рабскому труду, который каждый день ломает не только тело, но и душу.

Это, пожалуй, пугает больше всего, ведь я отчётливо ощущаю, как с каждым днём это место засасывает меня всё глубже, как медленно ассимилирует мою личность, вымывает из меня всё то, что делало меня человеком. Теперь я понимаю, почему старые рабы всегда такие поникшие и безжизненные: они давно перестали сопротивляться. Смирились со своей судьбой».

Энель тяжело выдохнул и закрыл глаза, пытаясь вытравить из головы тягостные мысли. Несколько секунд он стоял неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и далёкому завыванию ветра. Затем, широко открыв глаза, он глубоко вдохнул свежий зимний воздух и медленно поднял взгляд к небу.

Как только он это сделал, на лицо молодого раба тут же мягко опустились прохладные снежинки. Их невесомые прикосновения таяли на коже и пробуждали в нём почти забытое чувство покоя и умиротворения, которые он уже давно не испытывал.

Серые тучи полностью заволокли горизонт, нависая низко и тяжело. Иногда яркое свечение двух солнц всё же прорывалось сквозь плотную снежную завесу и озаряло мир холодным, почти призрачным светом, придавая окружающему пейзажу ещё большую безжизненность.

Спутника планеты вовсе не было видно. Плотные облака скрыли гигантское небесное тело, которое обычно занимало треть небосвода, словно неподвижная каменная глыба, вечно нависающая над миром и готовая в любую минуту обрушиться вниз, уничтожив всё живое.

Энель уже давно привык к его постоянному, давящему присутствию, и теперь, когда этот массивный силуэт исчез за снежной пеленой, он ощутил странную пустоту, будто лишился чего-то привычного и неизменного.

Смотря на всё это, мысли начали всплывать сами собой — одна за другой, непрерывным потоком. Энель не пытался их остановить. Он просто стоял неподвижно, глядя в затянутое серое небо.

«Даже глядя на небо в самый ясный день, я уже не испытываю прежнего восторга — оно стало для меня обыденностью. Люди слишком быстро ко всему привыкают.

С одной стороны, это хорошо — вырабатывается стойкость, но с другой — очень плохо, потому что я начинаю ощущать, что сам постепенно принимаю эту рабскую жизнь, впитываю её почти без борьбы.

Этого допустить никак нельзя, ибо одна только мысль о том, что я навсегда застряну здесь, в этом проклятом месте, вызывает у меня панику и ледяные мурашки.

К счастью, за это время в медитации наконец произошёл долгожданный прорыв — благодаря нему я начал ощущать странную и непонятную энергию, которую, насколько мне известно, в этом мире называют маной.

Как только это произошло, энергия сама собой начала понемногу стекаться к моему телу, сосредотачиваясь в области живота. Я не знаю, что это значит и на правильном ли пути нахожусь, но одно могу сказать точно — теперь, когда я увидел хоть какой-то прогресс, я определённо не остановлюсь на полпути и продолжу заниматься этим делом, чего бы это мне ни стоило».

Медитацией Энель обычно занимался перед сном или в редкие свободные минуты — всё остальное время уходило на изнурительный труд в руднике или не менее тяжёлые физические тренировки.

Однако был ещё один не менее важный фактор: он не мог медитировать дольше одного часа в сутки. По прошествии этого времени мана как будто отказывалась проникать в его тело. Оно словно насыщалось до краёв, как желудок после обильной трапезы, и не принимало больше ни капли.

Если, несмотря ни на что, продолжать медитацию, можно столкнуться с отторжением маны — процессом крайне болезненным и опасным. Энель уже сталкивался с этим, когда впервые впустил чужеродную энергию в своё тело, и повторять тот опыт ему не хотелось.

Поэтому, едва мана начинала вести себя нестабильно и переставала свободно проникать в тело, он немедленно прекращал культивацию — не желая испытывать на себе тяжёлые последствия.

Также стоит упомянуть о недавних событиях, произошедших в рабской клетке, где жил Энель. В этой тюрьме погибло сразу два пожилых раба. Их тела обнаружили утром — иссохшие, окоченевшие от холода, с пустыми глазами, в которых давно не осталось ни капли жизни.

Причиной их смерти, естественно, стали Ник и Фалько. Они без зазрения совести ежедневно отнимали у них почти всю еду. Ещё до того как они начали это делать, старики едва держались на ногах, а после столь жёсткой диеты, совмещённой с каторжным трудом на руднике, их измождённые тела не выдержали и отправились в мир иной. При этом у этих стариков отняли как минимум половину тёплой одежды, что наверняка тоже сыграло свою роль.

Шума из-за этого непредвиденного инцидента, на удивление, никто поднимать не стал — старики и правда уже давно были в преклонном возрасте, так что никому до них не было никакого дела.

Охрана даже не поинтересовалась, что именно произошло. Они просто пришли, молча взяли их тела и исчезли. Для надсмотрщиков смерть пары дряхлых рабов была обыденностью. Даже если кто-то из них и догадывался, что тут дело нечисто, проще было сделать вид, что ничего не случилось. Так и забот меньше, и отчётов писать не придётся.

Наблюдая за тем, как стражники небрежно уносят трупы стариков, Энель неожиданно для самого себя ушёл в глубокие раздумья.

«В моём случае тело выдержало недоедание только потому, что было молодым… Хотя и это под вопросом. Я всё же склоняюсь к мысли, что прежний хозяин этого тела тоже погиб от голода. Иначе как мне удалось занять его место?

Должно быть, он действительно умер в тот день — и сразу после этого моя душа бесцеремонно заняла его тело. Если допустить, что душа — это своего рода энергия, тогда становится понятно, почему я не погиб сразу после воскрешения, несмотря на то, что оказался в мёртвом теле.

Возможно, моя душа каким-то образом подпитала это тело, дав ему второй шанс. Это всего лишь предположение, но в нём, кажется, что-то есть. В любом случае, вряд ли я узнаю правду в ближайшее время. Если вообще когда-нибудь узнаю...

По идее, со дня на день нашей клетке должны предоставить новых рабов, которые заменят погибших. Сейчас нам приходится выполнять ежедневную норму по добыче ценной руды вместо стариков, и, честно говоря, это сильно напрягает».

В тот момент, когда Энель собирался идти на рудник, к нему неожиданно подошли несколько охранников. Поначалу он не понял, что они хотят, но, посмотрев за их спины, всё сразу встало на свои места.

Там он заметил молодых рабов — брата и сестру. Это Энель понял почти сразу: одинаковые жёлтые волосы и поразительно схожие черты лица не оставляли сомнений.

С виду им было около семнадцати лет, кожа бледная, словно выцветшая от долгих месяцев без солнца, а глаза светились ярко-голубым цветом. В целом их нельзя было назвать красивыми — скорее, у них была обычная, ничем не примечательная внешность, которая легко терялась в толпе.

— Ты ведь здешний главарь? — дерзко спросил один из охранников.

— Да, а что? — спокойно ответил Энель.

— Это новенькие рабы, которые заменят погибших. Оставляем их на тебя, ха-ха.

— Хорошо, без проблем, — медленно проговорил Энель, стиснув при этом зубы.

В этот момент он был явно в плохом настроении — эти охранники просто свалили на него свою работу. Так или иначе, Энель не мог проигнорировать слова стражников. У него просто не было другого выбора, кроме как подчиниться и сделать то, о чём его попросили.

Осознав ситуацию, Энель мгновенно взял себя в руки, холодно посмотрел на новеньких рабов и сразу же начал что-то им объяснять.

— Ладно, советую запомнить то, что я сейчас скажу, ведь от этого напрямую могут зависеть ваши жизни.

Сказав это, Энель на секунду замолчал, подбирая следующие слова.

— В шесть утра у нас подъём, к семи вы должны быть на руднике вместе со всеми рабами. Если не сделаете этого, последствия будут плачевными, так что советую не опаздывать. Всё остальное узнаете по ходу дела, а сейчас — время работать!

Проговорив это, Энель спокойно обернулся и неспешно направился к руднику. Брат и сестра, быстро обменявшись взглядами, решили последовать за ним.

Прибыв в нужное место, Энель целый день с удовольствием наблюдал за работой новеньких. При этом он, будучи лидером клетки, работал как минимум в два, а то и в три раза меньше остальных рабов — и это было его законное преимущество как вожака девятерых рабов.

Видя, как сильно брат и сестра устали всего за несколько часов работы, Энель невольно вспомнил свой первый день на руднике. Эти воспоминания неожиданно вызвали у него лёгкую, почти ностальгическую улыбку.

Когда выражение его лица сменилось с обычного на радостное, все окружающие рабы заметили эти редкие перемены, но каждый трактовал их по-своему.

Например, брат и сестра думали, что Энель смеётся над ними, из-за чего мысленно проклинали его. Фалько, Ник и остальные рабы, напротив, полагали, что он очень сильно злится. Такие выводы они сделали из-за того, что Энель редко показывал положительные эмоции и большую часть времени был невероятно угрюм.

В конце дня все рабы, как обычно, устало потянулись обратно в свои камеры. Как только брат и сестра переступили порог грязного жилища, Фалько и Ник сразу решили показать новобранцам, кто здесь главный. Энель, разумеется, не собирался вмешиваться в чужие разборки, предпочитая спокойно сидеть в стороне и с ленивым интересом наблюдать за происходящим.

К его удивлению, новенькие оказались не так просты, как казалось на первый взгляд — они вполне могли постоять за себя без чьей-либо помощи. Когда в камере вспыхнула массовая драка, даже спустя полчаса яростного махания кулаками победитель так и не определился. Обе стороны вымотались до предела и без лишних слов прекратили бессмысленный бой.

Наблюдая за всем этим, Энель неожиданно рассмеялся — почему-то происходящее показалось ему до жути забавным. Его реакцию заметили все заключённые, но высказаться осмелились лишь брат и сестра, которые пока что явно не собирались признавать пятнадцатилетнего мальца своим лидером.

— И что тут, по-твоему, смешного?! — выкрикнули они в один голос, глядя на Энеля с откровенной злобой и враждебностью в глазах.

Услышав это, Энель резко изменился в лице. В этой тюрьме он был главным, и любые выпады со стороны низших рабов автоматически били по его авторитету. Осознавая это, он без колебаний встал и молча направился к брату и сестре. Все, кто наблюдал за происходящим, прекрасно понимали: сейчас начнётся шоу.