Ляо Юньцзюэ уже спал.

В углах проклятого дома было полно грязи и нечистот, но он, казалось, ничего этого не замечал. Он подложил под голову одежду и заснул под завывания призраков, словно это был обычный сон. Если бы не его излишне изящная поза во сне, можно было бы подумать, что он здесь вырос.

Заснуть в этот момент было самым логичным решением, а в своих действиях он всегда руководствовался логикой.

Запасы благовоний кончились, и оставшийся путь предстояло пройти без подсказок Тяньсы Дугвана. Теперь всё будет ещё опаснее.

Чем быстрее восстановится его море сущности, тем дольше он сможет продержаться, когда вновь почувствует связь с агаром.

Сила агара не могла влиять на Ляо Юньцзюэ, поэтому образы из его снов не становились реальностью. Но это не означало, что он не видел снов. На самом деле, с тех пор как они прибыли в Хэси, он видел сны каждую ночь.

Содержание его снов было почти всегда одинаковым — гнетущая, всепоглощающая тишина, настолько глубокая, что нельзя было услышать даже рост трав и деревьев. Он шёл по воде, не оставляя ряби, и вода постепенно поднималась ему до головы, поглощая все эмоции: радость, гнев, печаль и удовольствие.

Он шел один. Тихий ветер развевал его волосы и рукава. Затем появились тени деревьев. Они свисали, колыхались и расстилались, образуя узкую тропинку. Он шёл по этой тропинке, проходя сквозь туманные изумрудные тени ветвей, словно странствуя в ином мире. Его фигура была мала, но шаги оставались твёрдыми и уверенными.

В конце тропинки его всегда ждала умирающая принцесса Чжэнян.

Она смотрела на него, с трудом приподнимаясь с постели, её губы шевелились, но он ничего не слышал. Тишина пропитала его насквозь, но он всё равно мог угадать её последние слова — она стремилась показать ему жестокую правду этого мира и научить, как защитить себя.

Ляо Юньцзюэ не нуждался в этих наставлениях.

Он знал, что после ранней смерти его родителей люди будут шептаться с жалостью и страхом, говоря, что он рожден под знаком одинокой звезды*, и что к нему нельзя приближаться. Он знал, что его отправят в орден Чжэюнь для уединённой духовной практики, и с того момента у него больше не будет ни родных, ни привязанностей.

Он уже давно познал суть этого мира: встречи и расставания между людьми ничем не отличаются от смены солнца, луны и звёзд. Одного взгляда на человеческую жизнь достаточно, чтобы увидеть её насквозь**.

Он спокойно преклонил колени у её постели и, глядя на свою мать, которую не видел много лет, задал ей только один вопрос:

— Мама, когда ваша жизнь подошла к концу, есть ли разница между этим берегом и тем?

Глаза женщины слегка распахнулись, наполнившись слезами.

Он увидел ответ в её глазах.

Разницы не было.

Люди приходят и уходят, великие свершения уносятся ветром. Давние обиды и сегодняшние сожаления подобны утренней росе.

В конце пути даже у святых и мудрецов остаётся только пустота и безумие.***

Она боялась его ранней мудрости и его ясного понимания. Поняла ли она тогда, что породила пустую оболочку в форме человека? В её глазах отразился его утонченный, далёкий от мирской суеты облик. Её умирающие губы несколько раз шевельнулись. Что же она сказала?

Ляо Юньцзюэ закрыл глаза.

Затем послышался звук дождя — холодный, пронзительный, словно шелкопряд, пожирающий лист, словно режущий нож, словно молитва об отпущении грехов.

Звук дождя становился всё громче и громче.

Ляо Юньцзюэ открыл глаза.

Окна и двери проклятого дома были распахнуты порывом ветра, дождь лил, как из ведра. Погода в этом месте всегда была непредсказуемой. Возможно, этот дождь тоже был частью чьего-то ночного кошмара.

В дверях стоял Ли Сы, преграждая путь существам, которые выныривали из дождя. Сейчас он напоминал героя, который в одиночку удерживает проход от десяти тысяч врагов.

Ли Ши-и охраняла окна, а люди страны Священного Дерева спешно искали инструменты, чтобы заколотить двери и окна.

Ляо Юньцзюэ повернул голову и увидел, что Линь Юань сидит рядом с ним, потерянный и подавленный.

— Сяо Юань, — Ляо Юньцзюэ сел.

— Учитель, — Линь Юань смотрел на спину Ли Сы пустым взглядом, — как вы думаете, его слова и поступки настоящие или фальшивые?

Ляо Юньцзюэ немного подумал и осторожно ответил:

— Он действует довольно логично и, если честно, больше похож на человека, чем те, кого создал Лу Жан. Ты упоминал пространство Безграничной Пустоты: Сначала Ли Сы наблюдал за тобой, а потом ты стал наблюдать за ним. Сколько ты за ним наблюдал?

Линь Юань не ответил, опустил голову и упёрся лбом в колени:

— Когда я убил его, он был для меня чужим. Зачем нужно было заставлять меня узнать о нем? Разве это… не слишком жестоко?

— Это и есть связь судеб.

Линь Юань стиснул зубы, его голос звучал так, будто он был обожжён огнём:

— Не хочу я больше никакой связи. Лучше уж быть одиноким, без корней и привязанностей — так было бы легче.

Ляо Юньцзюэ обернулся и посмотрел наружу, за спины людей. Безцветный и безвкусный дождь лился бесконечным потоком, соединяя небо и землю.

Спустя мгновение он протянул руку и потрепал юношу по голове:

— Да, так, возможно, будет легче. Останутся только заранее предопределённые вещи. Рождение предопределено, смерть предопределена, даже вся жизнь с её взлётами и падениями будет заранее расписана, и тебе останется лишь следовать уготовленному тебе пути.

Линь Юань поднял голову, словно уловив нечто важное. В этот момент слова Тяньсы Дугвана словно эхом прозвучали между ними:

«С ранних лет тебя отправили в орден Чжэюнь для уединенной практики. Ты проводил дни среди благовоний и шаг за шагом шёл по пути, что был уготован для тебя Иулюем...»

Ляо Юньцзюэ спокойно добавил:

— Пройдёшь его до конца, и всё закончится.

Линь Юань больше не обращал внимания на свои собственные чувства. Он вспомнил, что говорил Ли Сы о Ляо Юньцзюэ, и внезапно сказал:

— Учитель, не всё в вашей жизни предопределено. Вы сами выбрали взять меня в ученики.

— Верно.

— Если вы берете ученика, то должны учить его до самого конца.

— …А?

— Учитель, вы ведь забыли о своём обонянии, верно? — прямо спросил Линь Юань.

Ляо Юньцзюэ на мгновение замер.

Забыл ли он?

Как он мог забыть? Он давно уже не чувствовал запах благовоний, а ведь создание благовоний — его единственная радость… Хотя недавно он узнал, что даже эта “радость” была частью заранее начертанного замысла.

— На самом деле всё просто, — сказал Линь Юань. — Я не так хорошо разбираюсь в людях, как учитель, но теперь я понял. Вы тоже попали под влияние Аннутары, верно? Я думал, что ваше спокойствие — это ваша внутренняя стойкость, но теперь понимаю, что вы слишком спокойны. Возможно, это тоже из-за его влияния.

— Верно.

Услышав это “верно”, Линь Юань напрягся. Он тайком уставился на Ляо Юньцзюэ, затем обернулся и посмотрел на того ложного Ляо Юньцзюэ, словно вдруг усомнился в подлинности того, кто перед ним.

Ляо Юньцзюэ заметил, как его глаза забегали туда-сюда, и чуть не рассмеялся.

— Ты прав. Я знаю это.

Когда люди покидают Буддийское собрание, их обычные страдания и печали многократно усиливаются, ум приходит в смятение, а сердце охвачено болью. Но в сердце Ляо Юньцзюэ осталось лишь многократно усиленное чувство опустошения и одиночества.

Его сильная сторона заключалась в том, что даже в состоянии абсолютного опустошения он мог двигаться вперёд с той же уверенностью, что и всегда.

Двери и окна наконец были заколочены досками, и все принялись сушить свою мокрую одежду.

Ляо Юньцзюэ мягко сказал:

— Не беспокойся обо мне, влияние Аннутары со временем пройдёт. Кроме того, мне больше не нужно обоняние, чтобы найти агар. Мы скоро выберемся отсюда.

Линь Юань замолчал.

— Что касается тебя, раз уж судьба дала тебе шанс, не оставляй сожалений, — Ляо Юньцзюэ указал на Ли Сы.

Ночь была тёмной, как тюрьма. Сидя на вершине гигантской статуи Будды, он ощущал, как высоко в небе дул яростный ветер.

Конечности Су Чэня промерзли до костей, горло было сорвано. Опустив голову, он увидел как мерцающие огоньки свечей сливались в реку света, огибая статую Будды по кругу. Это верующие совершали ритуал хождения с благовониями.

Это была вторая ночь подряд, но никто не ложился спать.

Су Чэнь, измотанный и полусонный, посмотрел вперёд. Сквозь сухую и холодную ночь он увидел силуэт Аннутары, спокойно сидящего на другой гигантской статуе Будды. Его поза была величественной и неподвижной, словно Будда поверх другого Будды.

— Я заставил мудрых забыть познание, освободил их от привязанностей, и хотя их тела пребывают в этом мире, их сердца уже вышли за пределы земного. Это и есть состояние нирваны. Раз они уже достигли другого берега, зачем же цепляться за волны?

Как только прозвучали эти слова, на Су Чэня обрушилась боль, подобная волне, сокрушающей гору. Ощущение было таким, будто ему в сердце вонзили кинжал и несколько раз провернули внутри.

Все его тело — и кости, и плоть — содрогалось и судорожно дрожало. Он стиснул зубы и не мог произнести ни слова. Только спустя несколько мгновений он смог восстановить дыхание, но уже не помнил, что сказал Аннутара. Он изо всех сил пытался привести в порядок свой помутневший разум.

Ах, да. Ранее он спросил его, почему на буддийском собрании тот только читает сутры, но не объясняет их людям. Похоже, это и был его ответ.

Су Чэнь встряхнул головой и прохрипел:

— Однако, покинув Буддийское собрание, меня по-прежнему терзают тревоги, и ни тело, ни разум не обрели освобождения.

Он не мог ясно видеть Аннутару, но Аннутара снизошёл до того, чтобы разглядеть лицо Су Чэня.

Его изящное и мягкое лицо за два дня осунулось и на нём появились новые резкие черты. Лоб был покрыт холодным потом, а щеки пылали нездоровым румянцем, вероятно, его лихорадило. К несчастью, возбуждённые верующие внизу и не подозревали, что он уже на пределе своих сил.

Почему же он всё ещё не падает?

Аннутара мог ниспосылать не только радость, но и боль. Его замысел был прост: тянуть время добавляя каплю боли с каждым произнесённым словом. Постепенно боль будет нарастать, и в конце концов Су Чэнь не выдержит и упадет со статуи Будды, разбившись насмерть. Верующие решат, что он проиграл в споре и умер от стыда. И тогда Аннутара сможет объявить, что монах достиг просветления, освободился и достиг нирваны, хотя его плоть погибла.

Какой же это был замечательный план.

Однако прошли день и ночь, а этот монах всё ещё упорно отказывался умирать!

Его тело явно было на грани падения, но губы всё ещё двигались. Слова и фразы слетали с его языка, кружились вокруг Аннутары, словно насмехаясь.

Аннутара уже перестал считать сколько духовной силы он истратил. Было ясно, что для него этот спор обернётся катастрофическими убытками.

Просто жалкий смертный, слабый, наглый, ничтожный смертный…

Аннутара опустил взгляд и произнёс:

— Если твоё сердце полно волнений, это, возможно, из-за недостаточного совершенствования или из-за нечистых помыслов. Посещай чаще Буддийское собрание, слушай чаще учения, взращивай мудрость, и ты сможешь достичь просветления.

Его злило, что под пристальными взглядами верующих он не мог, вонзить настоящий кинжал в грудь этого смертного. Вместо этого ему пришлось обрушить всю свою силу на кинжал невидимый.

Перед глазами Су Чэня всё потемнело.

В его голове раздался протяжный стон, но он не мог понять, вырвался ли этот стон из его горла.

Сознание погружалось в безбрежное море страданий, но он не мог найти берега.

Он забыл своё имя, забыл, где находится, и лишь смутно помнил, как трепетно искал путь праведности, но этот путь исчез. Благовоние Удумбара, принесенное в дар, уже давно догорело, а его благородный аромат рассеялся в воздухе. В тот день, когда он собрал свои пожитки и отправился в путь с орденом Чжэюнь, над Юннином светило яркое солнце.

Теперь же его тело распадалось на части. Су Чэнь чувствовал, как его волосы, кожа, ногти, зубы, плоть, сухожилия, кости и даже слюна — всё это растворялось во мраке. В тот миг он понял: “Тело и ум — это лишь иллюзорная грязь, тлен, который можно смыть.”

Он был тем, кого спас — малышом У Сэ.

Будет ли он снова воровать?

Он был тем, кого защитил — человеком из страны Священного Дерева.

Сколько ещё убийств он совершит?

Он был тем, кого прогнал — старухой Цюй, потерявшей последнюю надежду.

Как долго она ещё сможет прожить?

Кого из Бодхисаттв мне слушать? Какую дикую тварь спасать?

Но жизнь в мире Будды коротка и мимолётна, подобно цветению удумбары. После неё остаётся лишь вечная тьма тысячелетий.

В этот момент ему показалось, что он услышал спокойный голос Ляо Юньцзюэ:

— Я слышал в одном из писаний говорится, что «заблуждение и есть путь к просветлению». Как думаете, достаточно ли истинно это утверждение?

Су Чэнь медленно поднял глаза. Пот пропитал его ресницы и, просочившись в глаза, заставил скатиться одинокую слезу. Выражение боли исчезло с его лица. Его взгляд стал острым, как лезвие меча, и он пронзил им того, кто осмелился называть себя Буддой.

— Я не знаю, что такое истина, но знаю, что ты — ложь.

Аннутара услышал, как этот монах прохрипел:

— Если после возвращения я остаюсь прежним, значит, это не нирвана, а лишь состояние медитации.

У Аннутары дёрнулась бровь:

— Просто медитация? Медитация может устранить все злые мысли и взрастить добродетель. Так идя вперёд, можно достичь нирваны…

Су Чэнь не дал ему закончить:

— Если кто-то скажет: «Я достиг нирваны через медитацию», — такой человек ошибается. Медитация — это благо, но она непостоянна. Она не способна устранить корень невежества и не является высшим путём.

Сколько он сможет выдержать?

День? Полдня?

Нет.

Он сможет держаться вечно — до тех пор, пока последний прах не развеется по ветру. Ведь страдания, как и он сам, — это не что иное, как рождённые из причинности и обречённые на исчезновение следствия.

Су Чэнь улыбнулся:

— Нирвана — это плод, познанный сердцем. Знание истинной природы всех явлений не может быть даровано кем-то другим.

Даже в столь ужасном состоянии он мог почувствовать, что Аннутара неожиданно замолчал.

Су Чэнь посмотрел прямо на Него:

— «Аннутара Самьяк Самбодхи» означает «Высшее истинное просветление». Если твое понимание так поверхностно, то с какой добродетелью и на каком основании ты осмеливаешься называть себя «Высшим» и провозглашать себя воплощением Будды?

Даже паломники с затуманенным разумом замерли на несколько секунд и растерянно подняли головы.

Аннутара опустил веки. В его глазах горело давнее пламя отравленного гнева. Он не мог больше смотреть на Су Чэня.

Если бы он посмотрел на него ещё хоть секунду, его образ слился бы с призраком из прошлого.