Это было самое долгое пребывание Чу Яогуан в области Дао. Она бесконечно всплывала и погружалась в воды пруда, расточительно задавая один вопрос за другим.

По мере того как сила Дао постепенно иссякала, Чу Яогуан ощущала скрытое беспокойство.

Это было чувство, какого она прежде не знала. В сознании словно разворачивалась безграничная сеть. Она видела, как каждая букашка связана с другой, как каждая мимолетная мысль затрагивает нити причин и следствий.

Постепенно в сети проступил извилистый, но преодолевающий все преграды путь. Когда она его увидела, то поняла: все прежние неудачи и отчаяние были неизбежны — они вели к нему.

В конце, уже совершенно обессилев, она задала последний вопрос:

— Каковы шансы на успех этого плана?

***

Линь Юань по-прежнему не ел и не пил.

Тело, не оправившееся от тяжелых ран, уже давно было на пределе. В глазах темнело, словно он балансировал между сном и явью.

Голод и слабость, словно огонь, выжигали сознание. На выжженной земле ярость разрасталась безумно, как раскаленные иглы, проносящиеся по жилам.

Когда Лу Жан принёс еду в повозку, Линь Юань лежал неподвижно, уставившись в тёмный потолок.

Лу Жан молча поставил еду рядом, затем тихо произнёс:

— У младшей сестры Чу появился новый план. Она хочет узнать твоё мнение.

Линь Юань отреагировал не сразу, словно и не услышал.

Лу Жан добавил:

— Вероятность успеха девяносто процентов.

Выражение Линь Юаня немного смягчилось, глаза повернулись к говорившему. Неясно, что удивило его больше: сама новость или тот, кто ее передал.

Через некоторое время он хрипло произнёс:

— …Я тебя недооценил.

— Да, в этом ты меня точно недооценил, — Лу Жан чуть приподнял подбородок. — Хорошенько подумай об этом.

Линь Юань хотел усмехнуться, но на растрескавшихся губах сразу же выступила кровь.

Он попытался приподняться, но в руках не было сил. Лу Жан поддержал его, поднес к губам бурдюк с водой. Линь Юань пролил половину, но все же отпил, затем дрожащими руками схватил походную лепешку и стал жадно есть.

— Что мне передать младшей сестре Чу? — спросил Лу Жан.

Линь Юань посмотрел в окно, словно сквозь холодный ветер и песок мог разглядеть того, кто его пленил.

Буйная, клокочущая в теле жажда битвы наконец обрела цель. Огонь больше не сжигал его изнутри — он закалял клинок. Гнев уравнял его с Ляо Юньцзюэ.

— Скажи ей: начинаем.

***

Первым, кого предстояло убедить, был Топу.

— Твоего учителя зовут хранитель Бицзя, верно? — без предисловий спросила Чу Яогуан.

Вечно невозмутимое как у деревянного истукана лицо Топу дало трещину.

— Откуда ты знаешь?

— Могу сказать. Но в обмен…

— Опять оленья трава? — деревянное лицо Топу медленно «собралось» обратно. — Даже не думай. Мне её не достать.

Он не был дураком. Немного поразмыслив, Топу нашел самое логичное объяснение: скорее всего Линь Юань с помощью безграничного сознания прочёл его воспоминания и узнал, что он член общества Банановых листьев.

Напускная загадочность Чу Яогуан отбила у него всякое желание расспрашивать. Его любопытство не было столь дешёвым.

— Тебе и не нужно. Достаточно отправить Бицзя письмо с просьбой о помощи.

Топу машинально возразил:

— Я отправлю, но он не ответит. Он больше не мой учитель. Да и оленьей травы у него нет…

Но Чу Яогуан улыбнулась:

— Если ты напишешь то, что я скажу, он обязательно ответит, и мы обязательно получим оленью траву. Веришь?

Топу:

— …

Почему? Почему??? Как же хочется знать!

В ту ночь, когда они разбили лагерь, Топу снова под предлогом сбора ароматных трав в одиночку покинул отряд. Он вернулся лишь на рассвете, его обувь и носки были почти полностью стерты, он устал до такой степени, что едва держался на ногах. Сжимая в руке жалкую горсть ароматных трав, Топу опустил голову и сказал:

— Простите… я совершенно бесполезен.

Даже у часовых покраснели глаза:

— Отдыхай, дитя, отдыхай.

Топу сквозь толпу кивнул Чу Яогуан, затем с бесстрастным лицом поднялся в повозку и уснул.

Тем временем, за несколько десятков ли отсюда, в дупле мёртвого дерева лежала запечатанная записка.

На рассвете с окраины пустыни прискакал молодой человек, по обыкновению проверил дерево и вскоре вытащил письмо. Не мешкая, он сразу же отправил его с золотым орлом.

Орел летел два часа, нашел знакомую местность, покружил в небе и опустился на плечо знакомого человека. Женщина средних лет сняла тубус с письмом и передала его другому золотому орлу.

Так, через цепочку примитивных «почтовых станций», послание с поразительной скоростью пронеслось над степью. И, когда до полнолуния оставалось шесть дней, оно достигло Канши и оказалось в руках хранителя Бицзя.

Вторым, кого предстояло убедить, был Бицзя.

Увидев неуверенные, лишенные силы строки, Бицзя едва заметно задержал дыхание.

Топу писал, что скитается вместе с армией Линьюань, тяжело заболел и срочно нуждается в лекарственных травах. Однако из-за того, что творит Нишиду, степь пострадала от засухи, и те растения, что с трудом удавалось найти, уже давно засохли. Он не смел просить у Бицзя прощения — лишь умолял, ради их былых отношений учителя и ученика, выслать немного лекарств в указанный пункт связи.

Далее следовал список трав, большинство из которых росли только на степях Фули.

Бицзя пробежал взглядом по списку — и понял: это и впрямь лекарства для лечения тяжёлых недугов. Но если их нельзя найти на землях Фули, то в Канши их и подавно не сыщешь.

И действительно, во второй половине письма говорилось: если эти лекарства не удастся достать, пусть это письмо считают его прощальной запиской. Оглядываясь на прожитую жизнь, он сожалел лишь об одном: ранее, разыскивая сведения о битве в Хэси, он подружился с неким монахом по имени Су Чэнь, позже добыл для него диковинный предмет, но так и не успел передать. Теперь этот предмет приложен к письму, и он просит учителя от его имени разыскать Су Чэня. А за милость, оказанную учителем, пусть его жизнь станет платой.

На обветренном лице Бицзя не было видно ни малейших эмоций, но лист бумаги в его руке слегка дрожал.

Он перевернул конверт, и из него выпала небольшая прядь темно-золотистой шерсти. Некоторое время он разглядывал её, но так и не смог понять, какому диковинному зверю она принадлежит.

Подумав немного, он наконец передал письмо Су Чэню:

— Мастер говорил, что у него в армии Линьюань есть старый друг... неужели это мой недостойный ученик Топу?

Су Чэнь сначала опешил, затем его взгляд упал на пучок шерсти — и застыл. Это же шерсть У Сэ!

Наконец-то появились вести!

Но кто такой Топу? И что всё это значит?

Спокойно взяв письмо, Су Чэнь под видом чтения несколько раз перевернул его и внимательно осмотрел, но так ничего и не понял. Он знал лишь одно: несомненно, это был завуалированный способ передать сообщение.

Он вдруг заметил, что Бицзя всё ещё пристально наблюдает. Сложив ладони, Су Чэнь осторожно произнёс:

— Так значит, Топу одаренный ученик хранителя Бицзя. Какая удивительная судьба. Раньше нам никак не удавалось связаться, а теперь он ещё и тяжело заболел…

Опять солгал. Он мысленно повторял имя Будды.

Суровый взгляд Бицзя понемногу смягчился, затем на его лице проступила редкая печаль. Его губы дрогнули, и в итоге он произнес лишь несколько слов:

— Всё такой же упрямый.

Су Чэнь вздохнул вместе с ним, но в это время лихорадочно соображал.

Раз товарищи используют столь завуалированное послание, значит, положение действительно тяжёлое. Им и впрямь нужны лекарственные травы для спасения жизни? Но ведь этих трав здесь тоже нет...

Взгляд Су Чэня вдруг упал на многочисленные горшки с землёй.

— Хранитель Бицзя, хотя мы и не можем отправить лекарственные травы, но, возможно, могла бы пригодиться «неопадающая земля»?

Лицо Бицзя помрачнело:

— Топу сейчас находится в армии Линьюань.

За эти дни Су Чэнь по обрывкам разговоров получил примерное представление о прошлом этого человека.

Когда в былые годы империя Чжоу одержала великую победу над Фули, ради умиротворения пограничных земель она всеми силами стремилась склонить врагов к покорности. Многим из сдавшихся знатных родов были пожалованы титулы и чины, они получили имения и смогли обосноваться в процветающем городе Юннин.

Бицзя родился именно в одном из таких имений. Только вот его родители не принадлежали к фулийской знати, а были рабами, которых те привезли с собой со степей.

Хозяева внешне влились в империю Чжоу, на деле же тайно приказывали рабам сохранять степные обычаи. Бицзя, раб, рождённый в доме хозяев, с детства был вынужден говорить только на языке Фули.

Позже хозяева потеряли влияние в придворной борьбе, их род пришёл в упадок, и мальчика перепродали знатным господам Чжоу. Мир перевернулся в одночасье. Теперь ему пришлось с нуля учить язык Чжоу, постигать их обычаи. Какого унижения и боли он натерпелся в те годы нетрудно представить.

Неизвестно в каком году он наконец сбежал из империи Чжоу и вернулся в Фули. Но и там его никто не ждал. Родных уже не осталось, а его самого считали предателем, пропитавшимся отвратительным смрадом Чжоу. Даже здесь его по-прежнему отвергали.

Чтобы войти в мир, нужно найти в нём своё место. Но в этом мире для него никогда не было места.

Оставшаяся часть истории такова: он молча основал первую в Фули обитель Банановых листьев, приютил нескольких сирот и стал им наставником. Вместе они собирали книги из других стран и шаг за шагом создали письменность Фули и использовали её, чтобы записывать различные знания.

Те письмена разошлись по свету с повзрослевшими учениками, но сам Бицзя так и оставался в бедной обители, скрытой от людских глаз.

Он жил, не желая общаться с людьми; он писал книги, не нуждаясь в читателях.

И то, что Топу порвал с ним отношения, скорее всего, тоже объяснялось этим — как мог Бицзя позволить своему ученику пойти на войну?

А теперь от него требовали, чтобы он отправил «неопадающую землю» ученику, с которым уже давно разорвал связь…

Как и следовало ожидать, Бицзя мрачно произнёс:

— Здесь слишком много совпадений. Если «неопадающая земля» попадёт в руки армии Линьюань, наша обитель Банановых листьев неизбежно повлияет на исход войны.

Какое упрямство…

У Су Чэня разболелась его гладковыбритая голова. Неужели этот человек, лишь бы не вмешиваться в дела мира, и правда готов смотреть, как его ученик умирает?

Но это письмо с обезьяньей шерстью, проделавшее столь нелегкий путь, попало к нему в руки явно не только для того, чтобы он просто на него взглянул.

Оно несло безмолвное доверие, веру в то, что его уста ещё могут послужить делу.

Су Чэнь помолчал, обдумывая, а потом медленно сказал:

— Опасения хранителя обители весьма обоснованны. Тогда, раз усовершенствование ещё не завершено, почему бы нам не отправить только первоначальную версию «неопадающей земли»?

Бицзя на мгновение замер:

— Первоначальную?

— Ту, что хранитель И привёз из Цинлули, — пояснил Су Чэнь. — Она пригодна лишь для крохотного клочка земли. Мы можем добавить немного почвы из самой Цинлули, достаточной только на то, чтобы оживить пару засохших трав, но не для нужд армии.

Увидев, как выражение лица Бицзя постепенно смягчается, Су Чэнь добавил:

— Людям и лошадям предстоит долгий путь, так что они всё равно не успеют к сроку. Не лучше ли отправить золотого орла? Птица и так не унесёт много. Если Топу ещё жив… возможно, мы успеем спасти его.

Брови Бицзя, сведённые в напряжении, дёрнулись, и его упрямая голова наконец кивнула.

Су Чэнь спросил, не хочет ли он написать ответное письмо. Бицзя взял кисть и вывел:

«Посади в это увядшую траву».

Ни одного лишнего иероглифа.

Су Чэнь тоже взял кисть. В голове теснились тысячи мыслей, но он не знал, что написать, и в чьи руки попадёт это письмо.

В итоге он тоже оставил лишь одну фразу:

«Наша встреча не за горами, с нетерпением жду личной беседы».

***

Когда до полнолуния оставалось четыре дня, «неопадающая земля», хранившая в себе столько надежд, наконец оказалась у них в руках.

Топу взял горсть, потер между пальцами и посмотрел на Чу Яогуан:

— Это не оленья трава.

— Верно, — улыбнулась Чу Яогуан. — Но это уже половина оленьей травы. Теперь нам не хватает только второй половины.

Третьим, кого предстояло убедить, был Нишиду.