Мастерство Топу далеко превосходило Лу Жана: лишь голыми руками, нащупав одну-единственную трещину, он поднял такой столб песка, что тот буквально взметнулся в воздух.

Копая, он начал расспрашивать. Он спросил, какие отношения у Лу Жана с Линь Юанем, что значит «приемный отец», зачем признавать кого-то приемным отцом, и сколько приемных отцов может быть у одного человека. Своим корявым произношением он спрашивал, что такое «кредитное письмо» в Великой Чжоу, как работает «шлюз» на реке, и чем кит отличается от рыбы или насекомого…

Лу Жан, в это время таскавший песок и землю, был застигнут врасплох этим шквалом невообразимых вопросов. Иногда, не зная ответа, он мог лишь смущенно качать головой; в других случаях, к счастью, вспоминал кое-что прочитанное в книгах из библиотеки семьи Лу, и тогда, пряча самодовольство, пускался в пространные рассуждения.

Но Топу не слушал. Прояснив один вопрос, он немедленно задавал следующий, словно сверяясь с невидимым бесконечным списком.

Странный тип.

Но Лу Жан вынужден был признать, что этот странный тип обладал поистине обширными и разносторонними познаниями.

Фули не практиковали искусство благовоний, но Топу досконально разбирался в свойствах каждого растения и цветка в степи. Да и не только в них… Повадки скота и овец, норы песчанок, умел читать ветер и отыскивать воду — стоило его спросить, и он мог подробно обо всем рассказать.

Если добавить ещё и нынешние вопросы , вышел бы целый увесистый трактат о здешних краях.

Лу Жану в голову пришла мысль:

— Ты все записываешь и записываешь… Может, задумал составить описание здешних земель?

— Да, — признал Топу. — Раньше у Фули не было письменности, ничего не записывали, это неправильно. Учитель меня вырастил, научил грамоте и велел всё записывать.

— У тебя был учитель? — Лу Жану показалось, что он ослышался. Все фулийцы, которых он видел до этого, были кричащими, дерущимися грубиянами. Он ни разу не встречал никого, кто походил бы на наставника.

— И где сейчас твой учитель?

— Не знаю, — ровным голосом ответил Топу. — Он больше не мой учитель.

Лу Жан не понял:

— Почему?

— Он не хотел, чтобы я вступал в Западную армию. А чтобы записывать, нужно сначала увидеть, услышать. Он же говорил, что это неправильно, велел убираться и не возвращаться. У него слишком много всего «неправильного», я мог выбрать только одно правильное».

О, теперь Лу Жан понял.

Так вот почему такой человек, как Топу, пошёл в армию. Просто из принципа: учитель велел «писать историю», тогда он решил сам пережить взлёты и падения Фули. Вот и присоединился к Западной армии, когда Нишиду её собирал, даже разорвав ради этого отношения с учителем.

Позже Западная армия Фули прошла через смертельные испытания, остатки вошли в войско Линьюань, а потом и вовсе подняли оружие против Нишиду. Он действительно записывал кровавую историю народа Фули.

Только неизвестно, знает ли тот «учитель» обо всем, что пережил его ученик, и беспокоится ли о его судьбе.

То, что в этой степи смогла явиться на свет такая удивительная пара учителя и ученика — и вправду поразительное дело.

Топу между тем ловко извлёк из песка несколько корней цистанхе, сунул их Лу Жану и, не оглядываясь, направился обратно. Короткий обмен был завершён.

Лу Жан сжал в руке корни, но разговор не выходил у него из головы. Пройдя немного, он, от скуки не выдержав, спросил:

— А разве тебе не интересно, что я записываю?

Топу даже не повернул головы:

— Ну и что ты записываешь?

— Я не про местность пишу, — Лу Жан посмотрел под ноги и пнул носком песок. — Я просто хочу разобраться в этом отряде… или, скорее, разобраться в себе самом.

Огни факелов слегка колыхались в такт шагам. Глядя на две ползущие по земле тени, Лу Жан понизил голос:

— Пережив все это я думаю: всё, чему учили книги мудрецов, — сплошная нелепость. Все эти «верность, честность, ритуал, долг»… Уже первое слово с толку сбивает. Верность чему? Божественному учению? Семье? Учителю? Товарищам?

— Я будто всё время жду, что кто-то похвалит меня, скажет, что я поступаю правильно, что я хороший парень. Но теперь я знаю, что никто этого не скажет, и я должен спросить себя сам.

— И тогда я ответил себе: Ли Ши-и спасла меня. Значит, теперь моя очередь спасти её. Вот и всё.

— ……

— Ты ничего не хочешь сказать?

Топу наконец выпалил:

— Ты не спас её.

Лу Жан вздрогнул:

— Что?

— Ты собрал только цистанхе, но не достал оленью траву, — педантично поправил его Топу. — Дело без результата равно тому, что его не делали.

Словно тупой нож вошёл ему в самое лёгкое. Лу Жан стиснул зубы:

— Раз уж я начал, то, разумеется, доведу дело до конца!

— Вот тут ты не прав, — Топу продолжал гнуть своё. — Ты создашь угрозу для армии. Я должен сообщить об этом главе.

Неужели на свете есть кто-то более противный, чем Лин Юань?

Но эта упрямая твердолобость выглядела все более знакомой, даже отдаленно напоминала его самого…

Лу Жан вдруг усмехнулся и быстрыми шагами догнал Топу:

— Иди, жалуйся. Все знают, что одному мне не выкопать цистанхе. Значит, ты мой сообщник. Нас обоих выгонят, и больше никто из нас ничего не запишет.

Топу:

— ?

Лу Жан скосил на него взгляд:

— Ну что, правильно я говорю?

Правильно ли это? Или не правильно? Правильно ли это? Или не правильно?

Топу застыл на месте, будто механизм, в котором что-то заклинило.

Лу Жан прошел мимо него и неспешно удалился.

Золотистые лучи зари прорезали горизонт.

До полнолуния оставалось восемь дней.

Когда армия снялась с лагеря, Чу Яогуан, пробираясь сквозь суматоху, наконец отыскала Лу Жана. Она протянула ему бурдюк с водой:

— Старший брат.

Она произнесла только эти два слова, а всё остальное спросила взглядом.

Лу Жан взял бурдюк, уголки его губ чуть дрогнули:

— Достал.

Чу Яогуан просияла и тут же увидела, как он, поправляя рукав, невзначай показал ей спрятанную в нём вещь.

…Только что, пока все таскали ящики со специями, Лу Жан прикрылся телом Топу и быстро стащил горсть благовонных шариков. Топу стоял рядом, вытаращив глаза, но не смог выдавить ни слова.

— Ну как, пригодятся? — спросил Лу Жан.

На этот раз даже Чу Яогуан не нашла слов, выражение её лица стало невыразимо сложным.

Лу Жан… дошёл до такого?

Сейчас ей хотелось сказать Тяньсы:

«Ты ошибся. И я тоже. Ты всегда велел мне наблюдать со стороны, всегда твердил, что Небо и Земля бесстрастны. Но если не подойти ближе, как узнать, как растет и меняется каждый ничтожный муравей?»

Если муравьи, один за другим, возведут муравейник, тянущийся на тысячи ли, тогда дамбы рухнут, и реки изменят своё русло. Вот оно, величие, скрытое в букашках.

…Муравейник?

Внезапная вспышка молнии рассеяла туман в её сознании. Кажется, она нашла выход.

— Пригодятся, — прошептала Чу Яогуан.

— Ну и хорошо. Сейчас отнесу еду Линь Юаню, заодно передам и это, — сказав это, Лу Жан собрался уходить.

— Старший брат Лу! — Чу Яогуан схватила его за рукав.

Эти шарики благовоний могли бы дать Лин Юаню силу Дао, чтобы сбежать. Но что потом? Одному в этой войне не победить.

— Отдай их мне, — Чу Яогуан смотрела прямо в глаза Лу Жану. — Поверь мне. Отдай.

До сих пор она слишком боялась растрачивать силу Дао и не решалась задавать Белому пруду вопросы, не касающиеся их нынешнего положения. Она сосредоточилась на своём тесном углу, напряженно размышляла, и раз за разом заходила в тупик. Потому что их здесь, в армии Линьюань, было слишком мало, они были слишком ничтожны.

Но почему она не подумала... приглядеться к другим муравьям?

Вернувшись в повозку, Чу Яогуан тут же плотно задернула полог, отсекая свет и звуки снаружи.

Затем она прямо перед Ли Ши-и зажгла курильницу.

Этот день обещал быть невероятно долгим.

Чу Яогуан глубоко вздохнула и погрузилась в чистый белый мир Дао.

На этот раз она дала себе зарок не торопиться с поиском стратегии, не гнаться за быстрыми результатами. Нужно оставить достаточно времени, чтобы наблюдать и размышлять.

Она немного посидела одна на берегу холодного пруда, пока полностью не очистила разум от беспорядочных мыслей, и только тогда задала первый вопрос:

— Как дела у Чжуцюэ?

Поверхность пруда задрожала, и в темной глубине замерцал туманный свет.

Чу Яогуан нырнула в воду и поплыла к тому сгустку ответа, замерла на расстоянии, с которого можно было разглядеть силуэт. Пусть она и недолюбливала Тяньсы Дугвана, но духовную силу стоит беречь. Нельзя же, просто из упрямства, подплывать совсем близко.

Чжуцюэ, по обыкновению, лежала на земле.

Она только что пережила очередной болезненный опыт в Безграничном пространстве и напоминала высохшую ветку — измождённая, костлявая, дрожащая.

Перед ней возвышалась величественная фигура. Очевидно, не получив ничего ценного, Нишиду даже не взглянул на неё, низким голосом отдавая приказ подчинённому:

— Передайте мой приказ: ни одно племя без моего разрешения не должно вступать в контакт с армией Линьюань. Нарушители будут приравнены к мятежникам.

Чу Яогуан едва подумала, и световой туман тоже дрогнул; проблески света быстро менялись. Она постепенно привыкала к этому состоянию между «видеть» и «узнавать», ощущая как множество образов вливаются в её сознание...

Предательство племени Бату заставило Нишиду проявить осторожность. Он больше не решался привлекать обычных жителей степей, опасаясь, что те поддадутся чарам Линь Юаня и станут его когтями.

Нишиду испугался. Это осознание обрадовало Чу Яогуан.

Но радость быстро улетучилась, когда Нишиду продолжил:

— И ещё, прикажите малым племенам собрать оленью траву, не оставив ни травинки. Что касается племени Темубуцзя, оставьте немного оленьей травы в качестве приманки и и расставьте повсюду ловушки!

— Ти Ши… — нерешительно начал подчинённый, — может ли племя Темубуцзя вступить в бой с армией Линьюань?

Нишиду задумался. Племя Темубуцзя, как одно из трёх величайших племён, всегда было его самым верным последователем, скорее готовым умереть, чем предать. Но, вспомнив о безграничном сознании Линь Юаня, он сказал:

— Пусть подготовят больше ловушек и арбалетов. Атаковать можно только издали, запрещено вступать в ближний бой.

Сердце Чу Яогуан упало.

Тот человек, получив приказ, удалился. Другой подошёл и доложил:

— Пришло сообщение от Зала восьми страданий: в Юннине…

Нишиду однял руку, обрывая его.

Наконец его взгляд упал на лежащее на земле безжизненное тело и он отдал новый приказ:

— Поскольку стратегия изменилась, в ближайшее время я не буду использовать тело Великого кагана в бою. Следите за ней. Каждый час давайте божественную кровь, чтобы она могла войти в Безграничное пространство; если будут новости — докладывайте немедленно.

Подчинённый поклонился и развернувшись, пнул Чжуцюэ:

— Слышала? Попробуешь что-то скрыть — живьём с тебя кожу сдеру!

Чжуцюэ задрожала еще сильнее. В пустых глазах пыталась вспыхнуть искра, но её поглотила тьма отчаяния.

Способна ли она ещё… испытывать гнев?

Чу Яогуан всплыла, чтобы передохнуть, и погрузилась в раздумья.

Позиция Нишиду определяла тактику племени Темубуцзя. Это уже кое-что, но этого явно недостаточно…

Неужели её взгляд всё ещё крепко прикован к врагу? Неужели она видит недостаточно далеко? И тут в голову пришло ещё одно имя. Она спросила:

— А как дела у Су Чэня?

Вода снова заструилась светом.

И от одного этого видения Чу Яогуан широко раскрыла глаза.

В просторном дворе она увидела Су Чэня, а рядом с ним — человека с вуалью на лице. Эта стройная фигура, эти знакомые черты... неужели это учитель??

Однако тот человек заговорил, обращаясь к другому со смехом:

— Мой способ точно лучше. Не веришь? Давай поспорим?

О, значит, она действительно ошиблась.

Чу Яогуан продолжала наблюдать. Эти люди, казалось, возились с горшками земли. В трёх грубых глиняных горшках была серо-поблекшая мёртвая почва, а человек с вуалью на лице поочерёдно засыпал в горшки какой-то порошок, после чего поливал водой.

Чу Яогуан смотрела некоторое время, но в тех трёх горшках не происходило никаких изменений.

Зато Су Чэнь обратился к старику фулийцу:

— Хранитель Бицзя, не подскажете, как вы связываетесь с членами обители Банановых листьев на землях Фули?

Тот старик коротко ответил:

— Мои ученики разбросаны по всей степи и передают мне вести через обученных золотых орлов. Максимум за два дня письма доходят.

На лице Су Чэня промелькнула неуверенность:

— Тогда… если бедный монах захочет передать письмо старому другу в степи, можно ли попросить хранителя помочь?

Бицзя поднял свои глубоко посаженные глаза

— Мастер знаком с фулийцем?

— Это… — Су Чэнь не стал вдаваться в подробности, — у этого бедного монаха есть старый друг в армии Линьюань…

В груди Чу Яогуан потеплело. Су Чэнь искал их!

Но Бицзя словно ужалил скорпион, он странно посмотрел на Су Чэня и холодно сказал:

— Обитель Банановых листьев никогда не вмешивается в мирские дела и не имеет дел с армией.

Вдруг среди толпы раздался оглушительный восторженный крик.

Чу Яогуан перевела взгляд и увидела, что в двух из трёх горшков земля внезапно изменила цвет. Тусклые серые комья почвы стали глянцево-чёрными, влажно поблёскивая. И самое удивительное, в центре каждого горшка колыхался на ветру хрупкий зелёный росток.

— Отлично, прогресс налицо — сказал кто-то.

— Теперь скорее мой горшок… — нетерпеливо подхватил другой.

Сердце Чу Яогуан внезапно забилось с бешеной силой, отдавая болью в груди.

Что это такое?

Что это за магия?

В голове пронесся вихрь бесчисленных, диких мыслей... Чу Яогуан едва поспевала за ними, осталось лишь смутное предчувствие: эта штука… возможно, не только может спасти жизнь Ли Ши-и, но и способна в корне перевернуть ход войны с Нишиду!

Всё её тело дрожало от волнения, что управлять силой Дао стало невозможно, а вода вокруг вдруг хлынула с яростью, будто стремясь поглотить.

Чу Яогуан в панике снова всплыла на поверхность, жадно глотая воздух, чтобы успокоить сердце.

Придя в себя, она поняла, что ей всё ещё не хватает информации, не хватает вдохновения.

Стоит пройти через этот муравейник, и эта безвыходная ситуация будет продырявлена тысячами выходов!