Сознание медленно плавало в тёмном и комфортном хаосе. Оно разбухало, расползалось, а затем становилось бесконечно малым, медленно дрейфуя в каком-то древнем цикле.

Мутная вода казалась вязкой, её ритмичные колебания убаюкивали, словно колыбель. Он погружался всё глубже и снова увидел Яо Дань.

Та сидела у ручья, умываясь чистой прохладной водой. Чёрные, как смоль, волосы были собраны деревянной шпилькой, обнажая белоснежную шею.

Она была конвоируемой заключённой, поэтому при себе не могла иметь ничего. Все те драгоценные благовония, что она с таким трудом собирала и обрабатывала все эти годы, вероятно, были утеряны навсегда. Но от неё всё ещё исходил лёгкий травяной аромат, словно её тело давно пропиталось этим запахом.

Она оставалась тихой, как растение, и лишь при возвращении в строй сказала ему:

— Благодарю.

Она благодарила его за то, что он только что сделал исключение и разрешил ей ненадолго отойти, чтобы умыться.

Он сухо ответил:

— Не стоит. Это в последний раз.

Впереди был Зал восьми страданий и он должен был лично доставить её к Черным вратам отдела Цянь.

Он бросил на неё быстрый взгляд и, сам не зная почему, добавил:

— Я думал, по дороге ты попытаешься сбежать.

— Всё равно не выйдет, — спокойно ответила она.

Краем глаза он посмотрел на подчинённых, стоявших вдалеке на страже. Когда же взгляд вернулся к ней, он заметил, что её глаза-фениксы, таившие в себе огонь, пристально смотрят на него.

Она тихо произнесла:

— Раз такова моя судьба, не стоит вовлекать в это других.

Когда он провёл Яо Дань через длинный коридор к Чёрным вратам, то увидел, как оттуда выносят тело.

То была умершая при родах мать. Её живот грубо вспороли, ребёнка уже вынули, а само тело стало сухим и обвисшим, словно пустой мешок. Его взгляд скользнул по телу, и он с ужасом обнаружил, что все внутренние органы удвоились, заполняя брюшную полость, даже некоторые кровеносные сосуды раздвоились.

Трудно было представить, как такое тело могло функционировать... Хотя, возможно, именно поэтому она и умерла.

На иссохшем теле из-под кожи проросли корни тимьяна, распустились цветы, источая насыщенный, зловещий аромат.

— Новая мать? — человек из отдела Цянь бросил на него взгляд. — Передавайте.

Чжао Инь услышал, как тот велел тем, кто стоял сзади:

— Приведите осеменителя. И принесите кинжал с травяным стеблем.

Тяжёлая дверь захлопнулась, навсегда заперев Яо Дань в том аду.

Позже он ещё не раз приводил туда людей, но Чёрные врата лишь слегка приоткрывались: принимали жертву и тут же захлопывались.

Лишь однажды они распахнулась чуть шире. Он успел заглянуть внутрь и увидел там множество женщин, утративших человеческий облик. Не успев разглядеть, была ли среди них Яо Дань, он резко развернулся и почти побежал прочь.

И вот однажды, проходя мимо отдела Цянь, он неожиданно заметил знакомую фигуру.

Его учитель Ерхан, словно призрак, скользнул в коридор.

Сердце ёкнуло, но он не стал следовать за ним. Вместо этого быстро нашёл укромное место, сделал глоток божественной крови и через безграничное сознание соединился с лекарем отдела Цянь за той дверью.

Когда он открыл глаза лекаря, то понял, что его тело уже лежит на полу — без сомнения, Ерхан оглушил его.

Затаив дыхание, он медленно повернул голову и наконец увидел Яо Дань.

Он почти не узнал её. Она была такой слабой, такой иссохшей, что её некогда чёрные волосы стали похожи на солому. Её конечности были так тонки, что не могли держать тело: в бепамятстве она беспомощно лежала на земле.

Ерхан не пытался забрать её. Он просто стоял перед ней на коленях, плечи дрожали, и он беззвучно плакал.

Будто почувствовав его присутствие, потухшие глаза Яо Дань постепенно снова обрели фокус.

Она с усилием приподняла руку, и Ерхан дрожащими пальцами сжал ее.

Но затем она подняла другую руку и положила ее на свой высоко вздымающийся живот. Движение было мягким и бережным, словно она оберегала бесценное сокровище.

В одно мгновение лицо Ерхана изменилось: цвет лица резко побледнел, казалось, он понял её намёк.

И он, тайный наблюдатель, тоже понял.

Это был ребенок Ерхана.

Все знали, что матери и отцы-осеменители должны были быть из Чжоу. Ни в коем случае не допускалась смешивание с кровью Фули.

На поверхности это правило существовало, чтобы подчеркнуть превосходство Фули. Но он, как божественный служитель, знал правду.

Даже пробужденные кровью Ниши-Ду, люди Чжоу могли достичь лишь способности делить зрение. В то время как в крови Фули текла сила Волчьего Бога, позволяющая входить в область Дао Чёрной горы и полностью овладеть «Безграничным сознанием».

Легенды гласят, что некоторые предки могли входить в область Дао и совершенствоваться даже без божественной крови. Однако за тысячи лет кровь постепенно разбавлялась, и среди народа больше не рождалось таких могущественных воинов.

И всё же, вспомнив о своём учителе, сильнейшем из ныне живущих, у него появилось гнетущее предчувствие.

Эти дети унаследуют силу отца-Фули и ненависть матери-Чжоу. Насколько необузданной будет их сила?

Ерхан же, казалось, не думал об этом. На его лице были лишь бесконечное сожаление. Он дрожащими руками обнял Яо Дань.

— Прости… прости… — хрипло прошептал он, по лицу текли слёзы.

Он поднял руку, в воздухе очерчивая контуры тёплого, едва колышущегося живота, и вдруг сдавленно всхлипнул:

— У меня не было выбора.

Его пальцы сжались в кулак, и он замахнулся, чтобы ударить!

Но Яо Дань оказалась быстрее.

Ещё мгновение назад безвольно лежавшая в его объятиях, едва дышащая, она вдруг ухватилась за свои сухие, соломенные волосы, собранные в пучок, и резко дернула. Деревянная шпилька со звоном упала, и вместе с рассыпавшимися волосами в лицо Ерхану взметнулось облачко желтоватой пыли!

— Кх-кх-кх…

Ерхан, застигнутый врасплох, вдохнул большую часть ароматного порошка. Он в изумлении уставился на Яо Дань, пытался пошевелиться, но его конечности будто налились свинцом. Мощное тело обмякло и рухнуло на землю, и вскоре он оказался в таком же состоянии, что и Яо Дань, — распластавшись на земле и тяжело дыша.

— Порошок дурмана, — её голос звучал холодно и слабо. — Когда-то именно ты собирал его для меня.

Она заранее задержала дыхание и не вдохнула яда, но её тело было куда слабее, чем у Ерхана. Она должна была действовать немедленно, пока не закончилось действие порошка.

Яо Дань с трудом ухватила свои длинные волосы и медленно обмотала их вокруг шеи Ерхана. Но сил не хватало, чтобы затянуть петлю. Она подняла голову и посмотрела на стоявший в двух шагах стол, которым пользовались лекари. Царапая ногтями шероховатый пол, она медленно поползла к нему.

Наконец, ей удалось завязать конец своих сухих волос на ножке столика мёртвым узлом.

Теперь оставалось лишь затянуть удавку весом собственного тела.

Пряди волос натягивались и рвались, но большая их часть впивалась в плоть Ерхана. Он схватился за удавку, но не смог разорвать её. Его лицо быстро покраснело, затем посинело.

Яо Дань лежала неподалёку, с горькой усмешкой, прерывисто произнося:

— Я никогда не говорила тебе… я потомок последнего Чистого дитя, Цинь Ляньцзюня. До того, как мой род был вырезан войсками Фули, в нашей семье из поколения в поколение передавались предания о Чистом дитя…

Подглядывающий задержал дыхание.

Ситуация оказалась даже хуже, чем он предполагал. В этих детях смешалась кровь Чистого дитя и сильнейшего из Фули… такое чудовище способно перевернуть весь мир Фули!

Неужели с самого начала это и было её планом?

Тот первый взгляд, спокойная улыбка, подношение трав Ерхану… Было ли это мольбой о пощаде, знаком доброй воли, или же уже тогда в ней зрел этот последний акт мести?

Ерхан, будто в последнем всплеске жизни, дёрнулся, вытянул руку и коснулся её живота.

Он встретился с её взглядом, в котором тлел отблеск закатного света. Возможно, он хотел что-то сделать или хотя бы о чем-то спросить. Но в наступившей мертвой тишине всем троим показалось, что они слышат ее голос, прозвучавший с улыбкой:

— Давай уйдём отсюда вместе.

Зрачки Ерхана постепенно помутнели, его рука скользнула с её живота, словно лаская.

Вода озера была тёплой. Линь Юань открыл глаза, сквозь слёзы, кровь и околоплодные воды.

Он увидел на дне золотую магму, что пылала вечным огнем — священное пламя, карающее нарушивших клятву. Увидел он и пульсирующую, подобную кровеносному сосуду, пуповину протяженностью в тысячу чи.

Он схватил её.

И в тот миг сознание Тихэ обрушилось на него, словно прорвавшая плотину река.

После сокрушительного поражения в битве Вечного Света её величественная дочь, волоча истерзанное тело, ползла через горы Чжэломань, но погибла от закона можжевельника. Перед смертью, используя последние силы, она защитила живот и перевернулась, сказав Тихэ:

— Мама… беги…

Но куда ей бежать? Она навеки заперта здесь, в бесконечном падении, в бесконечной ненависти, её последние крупицы разума медленно разъедались.

Прежде чем окончательно сойти с ума, ей нужно было придумать план, который сработает даже спустя сотни лет.

Верно, ягоды можжевельника. Пряность благовония Ши Юй здесь, значит, следующее Чистое дитя рано или поздно придёт сюда за ним. Ей нужно съесть его и родить новое Чистое дитя, преданного лишь ей одной, — в этом была ее единственная надежда на возрождение.

Она не могла позволить дочери умереть. Без конца отдавая ей свою силу Дао, она навеки заключила ее между жизнью и смертью, чтобы спустя сотни лет это истерзанное тело могло подать ей знак. Страдания ребёнка передавались по пуповине, год за годом терзая её. Она падала всё глубже, а голод становился сильнее.

Как голодно, как невыносимо голодно... Ей нужны жертвы, но она не могла охотиться, и не было последователей, что могли бы ее насытить.

Ей оставалось только рожать, другого выхода не было.

Но она более не могла произвести на свет тех сильных и прекрасных полубогов.

Эти дети, рождённые из безграничной ненависти ради мести, один за другим сходили с ума, были глупы и не могли понять её грандиозный замысел. Они лишь стояли на коленях у озера, поднося ей беспорядочные дары, и с детской непосредственностью спрашивая:

— Какой вкус больше нравится Богине-Матери, этот или тот?

А ещё они загадывали желания. Кто-то хотел стать животным, кто-то — растением, а кто-то даже хотел превратиться в насекомое. Какой абсурд! В ярости она раздувалась, желая поглотить их, но они лишь продолжали стоять на коленях и молить:

— Позволь нам вечно оставаться с Богиней-Матерью.

Какие милые, какие милые...

Но они умирали слишком быстро, их смертные тела были невыносимо слабы.

Неважно. Она могла рожать их снова и снова, снова и снова. Их срок жизни давно истёк, и даже если она насильно даровала им бессмертие, плоть и кости начинали гнить — и гнить всё быстрее.

Но постепенно ей стало всё равно.

Пусть остаются с ней, пусть вместе плывут в этом море страданий, вечно, вечно...

Перед глазами Линь Юаня вновь вспыхнул огромный, замысловатый узор. Глаза Тихэ встретились с его взглядом, в бездонных зрачках буря, длившаяся миллионы лет, начала утихать.

— Я скоро исчезну, — её голос эхом прозвучал в сознании Линь Юаня. — Вы уничтожили мои творения и забрали мою последнюю надежду. Я бессильна что-либо изменить, но могу, по крайней мере, забрать тебя с собой в ад.

— Подожди! — поспешно сказал Линь Юань. — Ты говорила, что можешь стать мне матерью. Эти слова ещё в силе?

Тихэ:

— …

— Я долго не мог понять, почему те гниющие люди, возродившись в озере, так или иначе сохраняли память о прошлой жизни? При контроле над потомками Ниши-Ду лишь забирает память, а ты же, наоборот, одариваешь ею. Это наверняка требует немалых затрат духовной силы, не принося тебе особой пользы. Неужели просто чтобы мучить их?

Но потом я задумался над фразой «Узри меня — и обретёшь бессмертие». Твой взгляд породил их существование. Человек состоит из воспоминаний, и ты сохраняешь память, чтобы сохранить их самих.

— Кроме того, твои эксперименты с плотью действительно создавали могущественных существ, но нынешнее поколение выглядит невообразимо абсурдным. Создавать деревья, создавать комаров... Какая в этом польза? Ответ тот же: никакой. Просто ты исполняла их желания.

Линь Юань никогда не видел, чтобы какой-либо Пробуждённый так безрассудно и без всякой выгоды растрачивал свою силу.

Что же Тихэ чувствовала к своим детям? Если ненависть — зачем так много отдавать? Если любовь — зачем обрекать их на такие муки?

Возможно, за долгие века победы и поражения, любовь и ненависть, радость и скорбь растворились в мутных водах озера, и даже она сама уже не могла их различить.

Но перед её могуществом одно лишь мимолётное чувство решало судьбы бесчисленных жизней.

Как и в древности, когда люди поклонялись Анахите: материнская природа есть божественная природа, а божественная природа есть звериная природа.

Касаясь грудей и чрева глиняной фигурки, смертные не могли вопрошать и не смели требовать. Они могли лишь молить.

Молить о её милосердии или жестокости, чтобы она отправила их в этот удивительный и опасный мир.

— Мама, отпусти, — тихо сказал Линь Юань.

Рядом с постепенно остывающим телом Ерхана живот Яо Дань вдруг сильно дрогнул.

— Я явлюсь в этот мир, дабы исполнить твою последнюю волю: убить тех, кого ты хотела убить, разжечь огонь, который ты хотела видеть. Я буду тем, кто убьёт всех Пробужденных, которых ты не смогла убить триста лет назад.

Вокруг него бушевали волны, словно схватки. Волны закрутили его вверх, тело стало плотным и тяжелым, перед глазами постепенно светлело, грудь сжало от нехватки воздуха. В следующее мгновение сверху потянулись две руки, которые с силой вытащили его из воды.

Он судорожно закашлялся, его почти что выволокли на берег.

Чжао Инь и Лу Жан подхватили его с двух сторон и помогли встать на ноги — на эту землю, уцелевшую после катастрофы.

— Старший брат Линь, — дрожащим голосом сказал Лу Жан, — как ты выбрался? Почему Тихэ тебя пощадила?

— Ну, конечно же, благодаря моему красноречию… — Линь Юань запнулся на полуслове.

Неужели и вправду из-за его слов?

Только сейчас до него начало доходить, что, возможно, Тихэ изначально не планировала его убивать. Убийство уже не имело смысла. Враг моего врага — мой друг, так что лучше оставить слабую надежду на месть.

Линь Юань обернулся и увидел, что озеро с видимой скоростью мелеет и исчезает, оставляя после себя сотни съежившихся фигур.

Те самые гниющие люди… Нет, теперь их уже нельзя было называть гниющими.

На этот раз каждый из них родился с нормальной внешностью, без малейших следов разложения. На их лицах застыла невыразимая растерянность и печаль; они оцепенело смотрели на высохшее озеро.

Кто-то вдруг схватил острый камень и провел им по ладони — выступила алая кровь.

В самый последний момент Тихэ даровала этим детям единственную полную жизнь. Они больше не несли в себе ни ее силы, ни проклятия. Им предстояло жить, как обычным людям: стареть и умереть естественной смертью.

С оглушительным грохотом гигантская женщина, чьё тело формировало горную цепь, наконец встретила свой конец. Величественное тело постепенно выветривалось и разрушалось, медленно сжимаясь на закате, пока не превратилось в прах и снег, которые, кружась, разлетелись по ветру.

Несколько человек молча наблюдали за происходящим.

Сердце Линь Юаня внезапно сжалось, и он выпалил:

— Где учитель?