Горы Чжэломань

Снег падал беззвучно. В глубине пещеры трепетал огонь костра, отбрасывая на каменные стены тени молчаливо жующих людей.

У входа осталось лишь пятно, напоминающее человеческий силуэт. Пленный гниющий за несколько дней разложился, превратившись в липкую жижу, костный мозг просочился даже в трещины камня. Стало ясно: без цикла перерождения в озере Тихэ, гниющих ждал только такой конец.

Солдаты Чжоу уже и сами не знали, сколько времени провели в этой пещере. Но держались все на удивление спокойно. Во-первых, еды хватало. Во-вторых, тот самый «небожитель», предупредивший их запастись провизией, по-прежнему сидел в глубине грота.

Ляо Юньцзюэ полулежал, прислонившись к стене, прямо напротив нарисованной от руки карты, вполголоса обсуждая с Фан Чэннянем что-то важное.

— Есть несколько мест, где можно закрепиться… — сказал Фан Чэннянь.

Согласно новым сведениям от Линь Юаня, после недавнего ритуала жертвоприношения в Долине поиски в горах прекратились. В конце концов, за пределами долины стояла лютая зима, и ни людей, ни зверей найти было невозможно. Однако караулы на горных хребтах вокруг долины по-прежнему зорко следили за любым движением.

Другими словами, незаметно обойти долину по-прежнему не представлялось возможным. А чтобы добраться до можжевельника на противоположной стороне, оставался единственный вариант — ждать следующего жертвоприношения.

— Верно, эти скалы и впрямь дают отличный обзор и при этом находятся вне зоны видимости дозорных. Идеальные точки для засады.

Ляо Юньцюэ провел пальцем по карте.

— Вместо того чтобы сидеть в пещере, лучше действовать на опережение. Генерал Фан, не сочтите за труд — отправьте людей занять позиции. Как только появится добыча, мы сможем заранее расставить сети и приблизить следующий ритуал жертвоприношения.

Фан Чэннянь мысленно переваривал слово «добыча», ощутив в нём некий странный привкус.

План Ляо Юньцзюэ звучал так, будто он точно знал, что что-то должно появиться и намеревался найти это раньше гниющих.

Но что это за «добыча»?

Ни один командир не любит подобного чувства.

Этого… ощущения, будто тебя держат в неведении, слепо ведя за собой.

Потому что военачальники знают: так поступают лишь с простыми солдатами. А солдаты всегда умирают первыми.

И всё же Фан Чэннянь не подал вида. Он провёл в пограничных войсках десятки лет, и от командира гарнизона до поваров ни с кем не ссорился в открытую. Он точно знал, когда следовало молчать.

В этом месте, где реальность смешалась с мистикой, даже если бы его отчеты всё еще доходили до командования, он бы при Ляо Юньцзюэ написал: «Все как обычно».

«А может, и вправду написать?» — подумал он, ловя на себе взгляд Ляо Юньцзюэ, будто тот мог прочесть его мысли.

Глаза «небожителя» были спокойны и пусты, в них не было ни капли человеческого тепла, словно ледяное озеро на пути сюда — белое, прозрачное.

Фан Чэннянь невольно отвел взгляд:

— Тогда поступим так, как сказал глава Ляо.

***

Долина гниющих

Он сидел, скрестив ноги, с закрытыми глазами, погрузившись в ледяное болото. Обрывки света и звуков проникали в него через сотни каналов и медленно разворачивались изнутри.

Степь раскинулась до самого горизонта. Ветер гнал перед собой пыль, смешанную с запахом травы и скота.

Грубая пеньковая веревка, обмотанная вокруг камней, впивалась в плечи. Пот и кровь смешались, стекая по его икрам. Он не смел остановиться. И не хотел. Потому что на противоположном краю площадки, подобная горе, высилась фигура учителя.

— Еще сто кругов! — гремел голос Ерхана. — Кто остановится — получит пятьдесят ударов плетью.

Он стиснул зубы, вдавливая ступни в землю. Кровь стучала в ушах, как боевой барабан. Мир перед глазами расплывался, и лишь силуэт учителя оставался четким.

Ерхан стоял недвижимо. Он был не человеком, а воплощением закона.

В этом мире не было правых и виноватых — только сильные и слабые. А Ерхан был сильнейшим.

Если кто-то в племени нарушал правила, Ерхан становился палачом. Он видел, как учитель поднимал меч и без тени эмоций отсекал голову соплеменнику, а затем проводил лезвием по собственному лицу, оставляя кровавый след.

— Не скорби. Это лишь обрезка ветвей ради Фули, — говорил он. — Умершие не исчезают. Они возвращаются к Истоку. В Ти Ши мы все пребудем вечно.

«Ти Ши».

При этом слове его всегда бросало в дрожь: странный, необъяснимый холод пробегал по спине.

Он пытался представить, на что похоже сознание Ти Ши, сотканное из сотен тысяч… но не мог вообразить. Как одинокий волк не в силах понять полную луну, ему оставалось лишь склониться перед величием и безжалостной пустотой Небес.

Позже он уже не мог заснуть, не нарисовав в темноте мысленный образ луны.

А с восходом солнца он снова и снова падал, карабкался, выживал в горах трупов и морях крови.

Сверстников вокруг становилось все меньше. В конце остались лишь четверо.

Они получили новые имена.

Чжао Цзы — толстый, как шар, но невероятно гибкий.

Чжао Чоу — худой, как змея, и столь же изворотливый.

Чжао Мао — низкорослый и жилистый, мастер неожиданных атак.

И он — Чжао Инь — с вытянутым костяком, обтянутым закаленными мускулами.

Они продолжали закалять свои тела, делая их все менее человеческими. Ведь плоть каждого нового поколения божественных слуг становилась самым удобным оружием в руках Ти Ши.

Хотя в последние годы Ти Ши редко напрямую управлял своими божественными слугами.

В те дни они часто бывали в Зале восьми страданий, исполняя обязанности. Но куда чаще — скакали на конях по степи, оберегая свой народ.

Формально государство Фули уже давно исчезло с карт, но его воины продолжали совершать набеги на границы Чжоу. Грабежи и убийства — всё это было прикрытием, чтобы скрыть истинные цели Зала восьми страданий.

Однажды на закате пригнали новую партию пленных людей Чжоу.

Казалось бы, обычное дело. Но на этот раз он уловил нечто странное: Ерхан, возглавлявший конвой, всё время поглядывал на пленных, словно кого-то искал.

Он проследил за взглядом учителя и увидел женщину.

Одного мгновения хватило, чтобы понять: учитель смотрел именно на неё. Среди перепуганных или апатичных пленников она выделялась странным, почти неестественным спокойствием. Склонив голову так, что волосы скрывали половину лица, она перебирала знакомые каждому на степи дикие травы, медленно растирая их подушечками пальцев.

В воздухе разлился тонкий, умиротворяющий аромат, неожиданно смягчивший напряжённую атмосферу. Женщина подняла руку и аккуратно смазала травяным соком рану одного из пленных.

Ноздри Ерхана едва заметно дрогнули. Он неожиданно чихнул.

Женщина подняла голову на звук и... рассмеялась. А затем совершила нечто совершенно немыслимое: бережно поднесла в ладонях свежие травы и протянула их Ерхану.

Тот холодно наблюдал за её действиями. Глаза женщины были черны, без единого отблеска, но в закатном свете из самой их глубины вспыхнула искра — крошечное пламя, рождённое из тьмы и не способное угаснуть.

...Когда он в очередной раз вернулся из Зала Восьми страданий и сидел у костра с чашей вина, до его ушей донеслись обрывки разговоров:

— …уже не пленница, та ханьская женщина...

— Видал? Она теперь живёт в юрте, твой учитель целыми днями там...

— Но ведь она одной ароматной пилюлей сбила жар у ребёнка, мазью вылечила кожу боевого коня...

— У неё настоящий дар, у этой Яо Дань!

Резкая волна вырвала его из воспоминаний.

Он вынырнул обратно в сырую лачугу Долины гниющих, судорожно хватая ртом воздух. Покрытый липким потом, он отчаянно пытался вспомнить, кто он. Множество имён ускользали прочь, кружа в воздухе, дразня и царапая сознание. Их гвалт грозил разорвать ему череп.

Этот хаос длился мучительно долго. Наконец, Линь Юань (или Ли Сы?) вскочил на ноги и зашагал по тесной комнате.

Яо Дань... Яо Дань... Эти слова кружились в голове, как заклинание. Волосы на его теле встали дыбом, а глаза наполнились слезами. Будто прожил сто лет во сне. Будто не жил вовсе — и только сейчас сделал первый вдох. Горький, обжигающий, заставляющий рыдать.

Яо Дань. Яо Дань. Яо Дань.

Не требовалось ни доказательств, ни объяснений. Человеческая душа узнаёт имя матери так же безошибочно, как первый удар собственного сердца.

Прошло неизмеримое время, прежде чем к нему вернулись крупицы рассудка, и он вспомнил, как здесь оказался.

Все эти дни он пытался проникнуть в воспоминания Чжао Иня, но безуспешно. Возможно, воля Чжао Иня оказалась крепче, чем он предполагал, ослабив действие «Безграничного сознания». А может, сказывалось расстояние… Или же в глубине души он сам не был уверен, что готов.

Действительно ли он готов узнать правду?

Но даже без «Безграничного сознания» его ночь за ночью затягивало в чужие воспоминания: обрывки сознания умерших фулийцев из озера, искаженные лица, душераздирающие крики. Словно толпа беспокойных душ выла у него в голове.

Он и сам не заметил, как начал думать на языке фули, вспоминать тактические построения войск. Когда взгляд падал на что-то, напоминающее лук, пальцы непроизвольно складывались в положение для натяжения тетивы. Сила вливалась в него грубо, насильственно.

Но ночи стали невыносимо длинными.

Его «я» медленно размывалось и растворялось. Он бежал во сны, казавшиеся безопасными, бродил по тёмным коридорам Зала восьми страданий, тщетно пытаясь отыскать следы, которые раскрыли бы тайну его родителей...

А затем он просыпался как Ли Сы — с пустым взглядом, сжавшись в клубок, отчаянно подавляя желание заговорить с Ли Ши-и, пока не вернётся Линь Юань.

Однако прошлой ночью, в очередной раз очнувшись Ли Сы, он, ещё в полусне, поймал странную мысль:

«Почему я боюсь правды? Это Линь Юань боится. Не я. Всю жизнь я жаждал лишь одного — узнать истину. Такая одержимость способна сломать любые стены.»

Поэтому, не дожидаясь, пока прояснится сознание, он без колебаний применил «Безграничное сознание» к Чжао Иню.

На этот раз барьер рухнул.

Он стал им, прорвался в его воспоминания, пока перед глазами не возникли давно забытые сцены, пока в ушах не прозвучало:

«Яодань...»

Он наконец добился своего.

Но кто добился?

Уже не он, но и не другой — а новое существо, собранное из них обоих... Казалось, он давно постиг эту истину, но снова и снова понимал: он к этому не готов...

— Снова кошмары? — неожиданно раздался голос Ли Ши-и, сидевшей в углу, скрестив ноги.

Он напрягся, машинально отвернулся и буркнул:

— Нет. На этот раз... хороший сон.

— Хороший?

— Ну... я нашёл... — голос внезапно охрип, — …имя матери.

Послышался шорох ткани. Ли Ши-и поднялась и направилась к нему.

Его спина непроизвольно ссутулилась. Нельзя, чтобы она узнала его. В прошлый раз она так разозлилась...

Но... он так давно её не видел. Как она? Может, поправилась? В этом душном вонючем месте хоть бы не похудела ещё...

«Хотя бы просто взглянуть на неё... Хотя бы сегодня. Особенно сейчас. Хочу сказать ей, что у меня теперь есть мать.»

Если действовать осторожно...

Он опустил веки, мышцы лица напряглись, придав ему деревянное выражение. Он медленно повернулся.

Их взгляды встретились. И всё.

Маска рассыпалась. Вся эта комедия стала смешной.

Он сразу прочитал её глаза: она искала кого-то. И... уже нашла.

Они оба застыли, будто каменные истуканы, но в тесной комнате вдруг стало нечем дышать.

Он резко рванул к двери и выбежал наружу.

Ли Ши-и не последовала за ним.

На улице уже брезжил рассвет. Несколько гниющих бесцельно бродили по переулку. Один из них, с петушиными чертами, прочищал горло.

Он не забыл волочить ногу, проходя мимо них, и направился вверх по склону холма.

Все в долине знали, что у опушки леса он разбил маленькое поле и каждый день ходил туда будто бы ухаживать за ним.

Конечно, эта затея была лишь прикрытием, чтобы через лес поддерживать связь с внешним миром.

Но сегодня... сегодня он просто хотел спокойно пройтись.

... Какое к чёрту спокойствие!

— Дугван Тяньсы... — дрожащим голосом спросил Линь Юань, — Это правильно?.. Это… правильно???

После нескольких секунд молчания раздался неторопливый голос Тяньсы:

— Что именно должно быть «правильно»?

Он прекрасно знал ответ, но нарочно задал этот вопрос сейчас, когда Линь Юань был на грани.

Тот почувствовал насмешку, но ему уже было не до того.

— Ли Сы был мне братом! Я сам убил его, занял его место, впитал его воспоминания, а теперь... теперь стираю его личность, краду его чувства!

Наконец-то он сказал это вслух. Но эти слова всё равно пробирали до дрожи.

— Разве так может поступать человек?!

— Ты и не человек, — рассмеялся Тяньсы

— …

— Ты ведь знал, что, идя по этому пути, станешь Пробуждённым. Не думал же ты, что Пробуждённые всё ещё люди? — в голосе Тяньсы звучала ледяная отстранённость. — Ну ладно, среди нас есть несколько, кто сохранил человеческий облик, но это лишь видимость. Загляни под кожу — и увидишь, что внутри мы уже очень далеки от человека.

Линь Юань пошатнулся, словно земля ушла из-под ног.

Он едва устоял. Хотя его ступни ещё касались земли, но мир перед глазами медленно плыл и накренился.

— Так что поздравляю, ты уже сделал первый шаг. Хорошая новость в том, что с каждым днём ты будешь всё меньше походить на человека. Станешь как гора, как море, как безбрежные белые кости — и сегодняшние терзания уже не будут тебя волновать.

Увидев, что Линь Юань онемел, Тяньсы нанёс последний удар:

— Ну что? Хочешь сойти с пути?

Обычно в таких случаях Линь Юань рванул бы в лес, сидел бы там часами, обхватив колени. Или бежал бы сквозь чащу в метель, пока не свалится от усталости.

Но ничего из этого не случилось.

Потому что едва он приблизился к опушке, как услышал знакомый птичий крик — условный сигнал солдат Чжоу.

Он не видел того, кто подал знак, но слышал голос, доносившийся из листвы:

— Господин Линь... на горизонте кружат крупные птицы. Глава Ляо велел передать: возможно, «добыча» уже на подходе.