Клуб изобразительных искусств излучал спокойствие и тишину, редкие для него в последнее время. За окном бушевал весенний ветер, предзнаменуя дожди, и его свист был единственным звуком, помимо тихих мазков кисти.

Наото подкрашивал моменты в законченном портрете Гамо; за его спиной воссела Нагатого и с недовольным видом наблюдала. Взгляд пристальный, прожигающий, будто картина ей денег должна, а брови сведены. Художник сдерживал улыбку, закусив верхнюю губу — он знал о таковом расположении духа смутьянки и специально медлил в последних штрихах. Гамо ушла недавно, позвала с собой Хаячи, но та отрезала, мол, позже найдёт их в автоматах. Он знал почему она осталась — как ревнует! Рисуют уже неделю-другую не её! Портреты Йоши, Гамо, что будут висеть у каждой в комнате, а у Нагатого нет... Хачиоджи коварно ликовал в сердцах — заставил эту несносную девушку вновь захотеть без увиливаний сесть на место модели.

— И... готово! — последний штрих ради объема закончил это произведение.

— Наконец-то! — раздражённо воскликнула Нагаторо.

— А поему это ты такая взбешённая? Ревнуешь?

— Я?! Мне просто не нравится, что мои подруги тратят на тебя так много времени!

— Это и называется ревность~

— Ещё чего! — девушка пнула его стул, а тот шкодливо показал язык.

— Хочешь тебя нарисую? Я так давно этого не делал.

Хаясэ забегала глазами и отвернулась. — Ты же не любишь рисовать сразу после законченной работы.

— Да, но... в последнее время я рисовал тебя только маленькую, карандашом и на бумаге. Я, знаешь, соскучился.

Девушка снова пнула его стул, но на сей раз сильнее. — Дурак! Не говори так двусмысленно, это мерзко...

Наото, как и его любимая модель, смутился. — Ой, прости!

С недовольным видом, будто она аристократка, испившая недослащённого чаю по утру, села на диван. Её осанка была по-королевски прямой. Художник нахмурился такому настрою — напускное превращалось в настоящее.

— Ты, кажется, не в настроении позировать.

Та опомнилась: — Нет-нет, всё хорошо, просто задумалась. — и начала сбавлять спесь, пытаясь усесться поудобней.

— Знаешь, правда что-то не хочется начинать другую крупную картину.

Нагаторо крайне удивилась отказу, даже расстроилась, но больше растерялась, заметя лукавую ухмылку художника. Он специально отобрал то, что хотела, прямо из рук — подумала девушка, и разозлилась, бросив мимолётное обещание поиздеваться вдоволь, однако Наото, будто зная все её ходы наперёд, потянулся к сумке со словами:

— Может ты хочешь порисовать? — она пристально смотрела на коробочку, которую он достал из сумки. — Сегодня по пути в школу купил, хотел опробовать! Говорят, это отличное краски.

— Порисовать? Я?

— У тебя есть вкус в живописи, значит и рисовать можешь, почему нет? Тем более это необычные краски!

Нагаторо стало жуть интересно — паренёк прямо-таки светился довольством и нетерпением. Она с любопытством смотрела, как он извлекает разноцветные баночки из упаковки.

— И что в них необычного?

— Это краски для рисования руками, они легко смываются.

Девушка протянула «о-о-о». И глазки тут же засветились интересом.

— Хочешь?

— Ещё как! — досада по отменённому позирование тут же позабылась; новая игрушка всегда интересней!

Наото стал готовиться к рисованию: заменил мольберт на треногу с планшетом и подставкой под палитру, принёс ещё один стул, саму палитру, воду, пару фартуков.

— Будем рисовать один рисунок, или разные?

Нагаторо прикинула палец к подбородку и задумалась. Всё было заманчиво, поэтому мыслила она со стороны пакостей — в последнее время этот наглый художник весь из себя неприступный, «неиздеваемый», сам часто подтрунивает и насмехается над бедной девушкой. А уж за игнорирование её лика в сторону Гамо и Йоши ему полагаются розги. Потому она металась в идеях, как же отомстить — новые событие, рисование голыми руками, сподвигло на новые, коварные пакости. Однако придумать Нагаторо ничего не смогла, так как прервали. Тот, кто открыл дверь, явно не церемонился кого-то беспокоить:

— Гляди чё нашёл у физрука, крутая штучка! О, кхм... и Нагаторо здесь?

— Здравствуйте, Сенсей... — не суть чтобы радостно, хором поздоровались с Фукудой. У него в руках была интересная вещица с пружиной и рукояткой, а раз отобрана она у учителя физкультуры, значит связана со спортом. Акио, пребывая в детском восторге, быстро это подтвердил:

— Динамометр нашёл... вот. — укоризненные взгляды ребят, будто на ребёнка с игрушкой, неприятно впились в сенсея. — А вы чем занимаетесь?

Наото продемонстрировал упаковку с пальчиковыми красками.

— Собираетесь рисовать руками? Необычно... детский стиль!

— Детский, да? — снова эти надменные, колючие взгляды.

Фукуда обижено нахмурился и махнул рукой: — Злые вы, пойду я от вас...

— Погодите, Сенсей, — кинул Наото, — Дайте эту штуку, давно не держал её в руках. — тот сразу расцвёл, что его протеже поддержал юношеский порыв ребенка, запертого во взрослом теле.

— Держи, мой рекорд девяносто два килограмма. — он передал электронный динамометр парню. Нагаторо глядела с интересом:

— А что это?

Внезапно, вместо ответа, Хачиоджи извернулся, наклонился, и рыча, со всей мощи, сжал рукоять устройства левой рукой. От резкого напряжения его пальцы громко захрустели. Девушка испугалась от неожиданности. Учитель, в порывах любопытства, пытался высмотреть цифры на экранчике.

— Ого, неплохо! Очень неплохо!

— Ха! — победоносно воскликнул художник. — Семьдесят, почти семьдесят один. Ещё в форме! — он с гордостью показал экран с цифрами девушке, и та наконец вспомнила:

— То-о-очно, помню такую штучку! — а после, её осенило. — Погодите... Девяносто два, семьдесят?! Вы кто такие вообще?!

Похвала от девушки, восхищённой силой, это словно тягучий мёд по сердцу для мальчишек. И Наото, и Фукуда расплылись в блаженных улыбках.

Хаясэ быстро хлопала ресницами. Лишь единожды она держала эту вещицу в руках — когда была маленькой. В ту пору она едва смогла даже сдвинуть стрелку простого динамометры с места, а тут два почти под сотню! Учитель ладно — сам по себе высокий, крепкий, выглядит подтянуто и любит активный отдых, если судить по его страничке в соцсетях, но Наото как?! Откуда у художника, что носит уродливые очки и мешковатую одежду; просиживает ночи за хардкорными игрушками и любит читать мангу, такая сила в руках? Нагаторо растерялась. Она давно осознала — что-то с ним не так, и теперь картинка стала складываться вычурным пазлом. Девушка зависла в раздумьях, складывая факт с фактом и очнулась только когда помахали у носа.

— Ты чего, ученица, задумалась? — девушка отмахнулась от учителя и выхватила у Наото динамометр.

— Оно точно сломано! — и сама стала пытаться оттянуть рукоятку мощью клуба дзюдо и плаванья, но увы, только квакнула. Парни стали заглядывать ей через спину: на экранчике застыло число тридцать один во всей красе. Сама же Нагаторо покраснела до ушей, а глаза её полнились неверием:

«У него семьдесят?! У него?!» — крик души выражался обескураженным лицом.

Сенсей отметил: — Вау, для девочки хороший результат, очень! Ты же у нас гордость клуба плаванья, молодец.

Но ей лестные слова, хоть то и правда, не делали погоды — факт за маленьким фактом стали складываться в одну картину, на которой большими красными буквами было написано: «Тупишь!» — то, как тыкая пальцами семпая, отзывалась боль, то как он шутил над ней, мол, его рисовали товарищи по клубу и то, насколько велики показатели динамометра в руках Наото — только что она открыла для себя истину, которую не могла разглядеть в упор всё то время общения с Хачиоджи; издевалась она вовсе не над простым хикки-задротом!

Нагаторо не успел ничего предпринять, ведь ролики двери снова затарахтели.

— Я вас обыскалась, Фукуда-сенсей.

— Здравствуйте, учитель Кубо. — хором поздоровались ученики (сенсей тоже).

— И вам привет. Снова мешаете ученикам?

— Н-ни в коем разе! — возмутился тот. — Я просто занёс им вещицу, которую должен отдать физруку. — он вежливо забрал всеми позабытый динамометр и продемонстрировал его человеку, которого боится больше всего на белом свете.

— Пра-а-авда? — миниатюрная женщина настойчиво отобрала устройство у учителя, отвернулась, и так, чтобы никто не видел, произвела усиление правой рукой. Развернувшись, она отдала игрушку взрослому дитя, а тот, гладя на экран побледнел.

— Пойдём, сенсей, у нас много работы. Не будем мешать ученикам...

Кубо-сенсей положила свою маленькую ладошку на шею Фукуды: — Пошли. — Акио нервно сглотнул и пошёл следом на выход. Когда дверь закрылась, ребята переглянулись, затем задумчиво спросили — каждый по своим интересам:

— Интересно, сколько она выжала?

— Когда они поженятся?

Наступила долгожданная тишина. Комната, пахнущая ацетоном и красками, наконец вернулась в прежнюю атмосферу, да только краски те необычные — только алый, только румянец на щеках девушки. Пазл за пазлом вклинились в свои места, и открывшаяся с их помощью картинка не дала сердцу покоя.

— Ну что, будем рисовать?

Нагаторо растерянно кивнула и Наото начал доделывать приготовления ради рисунка. Первее чем он повторил вопрос, заданный ранее прихода сенсея, девушка, вся с ног до головы в пунцовом, бросила: — Рисуем одну картину! — она сказал это громко, с долей наглости и, даже, храбрости.

— Х-хорошо, но...

— Рисуем одну! — повторила так же смущённо-яростно, контузив художника.

Тот, бросая беспокойные взгляды на девушку, подтянул к планшету ещё один стул, на котором лежал исписанный красками фартук; Наото собирался надеть на себя такой же, но та, собравшись духом, забрал фартук у Семпая, повязала на себе, и... Наото опешил, когда ему на колени, как на стул, села Нагаторо.

— Э-эй?! — случилось так внезапно; он дёрнулся, испугавшись. Хаясэ обернулась со своим любимым выражением лица — издевательским; обильный румянец, плохо видный на загоревших щёчках, делал её экспрессию нечитаемой. Художник растерялся в столь интимной ситуации, а то, что девушка села на него всем веслом, правда словно на стул, усугубляло.

— Встань! Как мы будем рисовать?

— Уж постарайся, Семпай!

Нагаторо сидя наклонилась, чтобы подтянуть к ним треногу. В этот момент Наото осознал, крупно влип — на ней фартук есть, а на нём нет... ткань школьной формы была предательски тонкой; он чувствовал безмерную мягкость и упругость, а с тем и замешательство. Он не понимал, что и зачем она делает... Хаясэ тоже не понимала, но по другой причине — она и не думала о ситуации в таком ключе:

«Этого не может быть! Я должна знать!» — её гложет совершенно иное. Разом с собственной дальновидностью, позабылась девушка и слишком расслабилась — авантюристка потерпела поражение в безранговом подземелье, не восприняв то всерьёз. Больше такой ошибки она не допустит, поэтому отныне глядит в оба!

Нагаторо уселась поудобнее, поёрзав тазом, и выпрямилась. Её спина прижалась к груди художника очень плотно; настолько, что ощущалось тепло его тела. Подтверждение опасений девушки она почувствовала почти сразу — его грудь была твердой, будто между кожей и рубашкой что-то лежит, какой-то журнал — так она наивно думала раньше, когда считала художнику рёбра, мол, похабные журнальчики носит под рубашкой и именно для этого её надевает.

«Ах, ты очкастый подлец! Притворялся, значит?!»

Тем временем, Наото не мог найти себе места. Он паниковал, напряг каждую мышцу в теле от шока — милая девушка сама запрыгнула на колени, ёрзает без конца, жмётся сильнее. Её длинные черные волосы маячили в сантиметрах перед носом, пахли каким-то сладким шампунем — дурман, как он есть. Парень мог согнать её в любую секунду, и понимал, что так должно сделать, но юношеское тело, давно познавшее тепло женской сути, не сопротивлялось странным действиям Хаясэ. Однако, ясный рассудок громко оповестил парня о грядущем, о реакции его организма — юношеское тело сродни пороховой бочке... и, если Нагаторо заметит это, быть беде!

— Хватит! Извращенка! — он неохотно стал отталкивать, взявшись обеими руками за её талию.

— Эй, ты где меня трогаешь?!

— Это ты начала! Хотя бы на колени села, а не на... извращенка!

Хаясэ побагровела с головы до ног и спрыгнула сама.

— Ой-ой, подумаешь, недотрога! А я-то думаю, что мне в юбку твёрдое упёрлось? Не может быть! Извращённый девственник-семпай!

Казалось, из ушей парня пошёл видимый пар: — Э-это мой телефон!

— Да-а-а?..

Хаясэ, естественно, должна была продолжить издевательства, но предательским образом по комнате разнеслась мелодия пришедшего сообщения... из сумки Наото.

Роком нависла тишина. Он закрыл лицо ладонями, пытаясь отгородиться от всего мира. Это было самое смущающее событие, произошедшее за всю жизнь, и самое неловкой тоже, ведь исказительница на том конце смутилась точно так же, осознав свои прежние действия. Желание разузнать о личине художника слишком долго пробыло у руля.

— Прости...

— И т-ты тоже... прости.

— Извращенец.

— Это естественная реакция!

— Только у жалкого девственника.

— Я-я не девственник, говорил уже...

— Хоть миллиард раз скажи, не поверю, девственник-семпай.

— Как хочешь, извращенка.

— Ой-ой, у кого-то язычок порезался? У тебя плохо получается, Семпай!

— Обычные девушки так не делают... Ещё и прижималась.

— Я?! Не было такого! Врун! — но врала здесь только она, вспомнив момент, когда почувствовала твердость его груди своей спиной.

Наото поиграл желваками и опустил взгляд. Вот уж спорить и доказывать очевидное сил не было. — Мы порисуем сегодня, или нет?!

Нагаторо надменно хмыкнула: — Не будешь руки распускать — порисуем.

— Ты же сама!.. ладно, садись... — парень наспех повязал на себе фартук и подвинул второй стул ближе к треноге. Девушка с напускной важностью села. — Сначала сделаем себе палитру. Для этого нужно определится, что будем рисовать.

— Детский рисунок!

— Детский?.. Ну ладно, полянку, солнышко, небо.

— И домик.

— И домик... — Наото по очереди откупорил яркие краски, лопаткой выбрал некоторые из них на палитру. Нагаторо возмутилась.

— Рисуем же руками!

— Это для того, чтобы не портить всю баночку.

Привычного аромата красок не было, они ничем не пахли, что отчасти разочаровало Хаясэ, но она впервые так близко видела, как Наото делает свою работу — обычно сидит поодаль, как модель, сейчас она подмастерье, со всем трепетом наблюдает за работой старшего. Новое чувство приятно играло цветом на щеках... и к её несчастью, этот лёгкий цвет первых тюльпанов, такой невинный и приятный, совсем скоро сменился на грубый красный, видневшийся на слегка смуглых щёчках невооружённым взглядом — Наото закатил рукава по локти. В этот момент у девушки перехватило дыхание.

Жилистые предплечья; бледная, словно мел, кожа, плотно обтягивающая мышцы; слегка проглядывающие вены. Она впервые видела нечто большее, чем его ладони и лицо — впервые парень показал чуть дальше извечно длинных рукавов. Гипотеза Нагаторо подтвердилась: эти тонкие, но жилистые и мускулистые предплечья выдали на динамометре заоблачное число вовсе не по ошибке устройства.

— Ты чего застыла? Бери краски руками и начинай рисовать.

Хаясэ растаяла. Необъятный ком из эмоций всё никак не лез ниже горла, а направлялся строго наружу, чтобы обратиться писком. Как и любой другой девушке, ей нравился вид подтянутого, рельефного мужского тела; Нагаторо, в частности, находила древнегреческие скульптуры олимпийцев крайне притягательными, потому догадка: «А у него всё тело такое?!» — назойливо крутилась у руля, и не дай Бог дорвалась бы. Интерес этой авантюристки — вещь первостепенная, самая важная, поэтому коли не сдержится, даст волю желанию отомстить художнику за всё то время, когда он держал её в круглых дурах, то будет Наото потроган тут и там, хочет он того, или нет. Выражение её лица, параллельно столь дерзким мыслям, было совсем невинным, стыдливо скованным.

Хачиоджи добился от неё ответа только когда щёлкнул пальцами перед карими глазами.

— Ты спишь?

— А-а? Нет! С ч-чего ты взял? Рисуй давай, лжец-семпай! Ха-ха-ха... — она неловко посмеялась, нервно ёрзая на стуле. Взгляд то и дело скакал с палитры на обнаженные предплечья парня, где с каждым движением пальцев притягательно шевелились мышцы: «Да он же накачанный, как актер из фильма, точно-точно! Не могут быть у обычного человека такие предплечья...»

Наото нахмурился: — Лжец? Это почему же?

— По кочану, Семпай. Показывай, что мне делать.

Парень пребывал в замешательстве от её колких взглядов, и от резкого исчезновения издевательских настроений, на которые, честно признаться, надеялся; в конце концов они рисуют одну картину, это должно литься из души, не спотыкаясь о преграды сдержанности и левых мыслей.

— ... Рисуй как хочешь, как знаешь. Вот тут солнышко, тут лужайка, тут домик с деревом, там небо и чайки. Все мы рисовали такое в детстве.

— Конечно! Сотню раз.

— Вот и хорошо. Не думай ни о чём, просто рисуй... когда много думаешь, рисунок получается насквозь из твоих мыслей.

Нагаторо вздрогнула, задумалась. Глянула на палитру: — У нас нет такого цвета...

— Да-а-а? Какой тебе нужен? Я сделаю.

— Цвет лжеца.

Тот нахмурился, даже скривился: — Не понял... я опять что-то не так сделал?

Девушка кивнула.

— И?

— Что за грубость? Я не слышу извинений.

— Да я даже не знаю, что сделал!

— Обманывал меня! Извращенец-лжец-семпай!

— Но в чём?! Где я тебя обманул?

Нагаторо схватила его за предплечье и, словно то железобетонное доказательство в обозрение присяжных, продемонстрировала владельцу. — Вот это!

— Моя рука.

— Почему она такая?

— Какая?

— С-сильная... — твердость предплечья юноши приятно сопротивлялась хватке, отчего Нагаторо смутилась. Она впервые трогала настоящий рельеф.

— Это? Я с детства тренировался, что тут такого?

Хаясэ застыла, точно статуя, да у статуи той была сбита часть выше плеч: — Я думала ты толстый хикки-задрот-художник-без-вкуса, потом ты оказался просто худым, а теперь это? Что дальше? Лазеры из глаз? Поэтому ты носишь эти уродливые очки?! — она была столь возбуждена открытием нового образа художника, что, говоря, даже привстал со стула. Наото подался назад в что ни на есть, замешательстве.

— Т-ты чего?

— Я чего? Почему ты не говорил, что чем-то занимаешься? Вот же скрытный... я тебе и о том говорю и об этом, а ты! Только якисобу тебе подавай! И игры эти твои, сложные... — Нагаторо отвернулась, это был идеальный жест обиды, как он есть. И правда ведь — он знает о ней очень много: её любимые вещи, слова, еду, аниме и мангу, увлечения; знает о её занятиях дзюдо, о любви к плаванью, детали из жизни по фото в соцсетях, и ещё о сотне других вещей, которые изо для в день помогают ему избегать нападок той, что знает о нем всего четыре факта и ещё парочку мелочей: он любит игры для душевно больных, якисобу, апельсиновые конфеты и рисовать. Всё! Наото знает и её подруг; к тому же провел с ними больше недели, рисуя им портреты! Досадно осознавать, что человек, которого ты так стараешься разведать всеми способами, обернул старания супротив — знает о тебе всё, а с твоей стороны лист с одним лишь заголовком.

— Не пойму... Нагаторо, тебя сегодня укусил кто?

— Сейчас я тебя как возьму, как укушу!

— Не надо! — художник отодвинулся ещё дальше, ибо выглядела девушка, без напускных эмоций, обижено. Правда могла укусить. — И почему я должен был говорить, что чем-то занимаюсь? Ты не спрашивала.

— И что?

— Гамо тебе не рассказала? Пока я рисовал её, мы болтали.

— Нет! Даже она знает?! Блин... ну ты...

— Я ни при чем! Думал, раз вы подруги, то она расскажет про нашу перепалку, когда она с Йоши пытались отжать мой клуб.

— Когда такое было?! — Хаясэ выглядело жутко возмущённой. Он впервые видел вечно дерзкую смуглянку такой.

— Когда я начал их рисовать, давно...

— Аж тогда? Ох... подруги называется! Ладно, расскажи!

— Что тебе рассказать?

— Всё! Надоело о тебе ничего не знать.

— То есть ты хочешь узнать меня получше? — художник хитро ухмыльнулся, но Нагаторо зыркнула так остро, что идея её дразнить шустро замялась. — Как только я научился ходить крепко, папа отправил меня в секцию, которую сам и посещал. Она для всех. Там я тренировался... хм... до позапрошлого года. До переезда в этот город.

— Ой, — спохватилась девушка, — Ты жил тут не всегда?

— Это родной город отца, мы переехали сюда... по семейным обстоятельствам.

— Оу...

— Извини, не расскажу.

— Ничего, такое не нужно. Лучше скажи, чем ты занимался?

Здесь Наото всё-таки решил сыграть хитро: — Спроси у Гамо. Она точно догадалась, раз живёт спортом.

— Так нечестно!

— А как ты хотела? — Наото скрестил руки и насупился, — Могла бы и разузнать хоть немного о человеке, которого уже месяц терроризируешь.

— Ничего такого я не делаю, это дружеские подколы.

— Похоже на издевательства и домогательства, как сегодня.

Девушка пнула его стульчик.

— Аккуратнее!

— Это ты аккуратнее с выражениями, гнев мой страшен, особенно для хикии-задро... тов, — разведанная минутами ранее информация не складывалась с привычным для Нагаторо прозвищем Семпая. Теперь это правда всего лишь издевательство.

— Я больше рисую, чем читаю мангу, играю, или смотрю аниме. Так что никакой я не хикки... может только немного задрот.

— Ах, какой ты идеальный! Погоди... ты больше не занимаешься спортом?

— Нет, уже год как. Мы же постоянно с тобой рисуем после школы.

— Почему? Из-за переезда? — невинное любопытство девушки к персоне художника, того вводило в замешательство. Он всё ждал подвоха, метеорита с неба, а Нагаторо продолжала вести себя прилежно.

— Нет... там другое.

— Что?

— М-м-м... не хочу говорить. — девушка поступила совсем нетактично. Он не расспрашивал ее о причине ухода из дзюдо, а если бы и спрашивал — Хаясэ не ответила бы, прямо как он сейчас. Она словила эту параллель быстро и хотела сменить тему, но неожиданно, Наото продолжил. В его голосе слышалась неуверенность: — ...Травма. Правое плечо сломано. Если много им двигаю, начинает болеть... и высоко рука не поднимается.

Нагаторо тихонько «ой», ведь отчего-то ждала той же причины, что и у неё — потеря интереса, слишком сильный соперник, опущенные руки; но причина оказалась куда существеннее. Уж в чём, а в здоровье Семпай никогда не давал слабины — бегает шустро, не болеет, даже просыпая по четыре часа в сутки. О такой серьезной вещи, как травме, не могло быть даже мысли, а вышло вот так; девушка замялась.

— Вот тебе и «ой», одиннадцать лет занятий впустую... а мог бы стать таким крутым боксёром!

— О-одинадцать лет?!

Наото неловко пошерудил локоны на затылке: — Вообще, в эту секцию можно было только с девяти лет, но так как у меня папа там не последний человек, меня взяли в шесть.

— Во-о-от как... значит ты у нас боксёр, да? — девушка коварно ухмыльнулась; Хачиоджи запоздало прикрыл рот — уже проговорился; гордец! Ни дать, ни взять.

— ...Тайский боксёр. Муай-тай.

Из-за того, как загорелись глаза у Хаясэ, юноша засмущался. Её вырвавшееся «Вау!» было усладой, словно амброзией, для эго. Но следом раздалось ожидаемое:

— Не верю, докажи!

— Ты невыносима...

— У нас это редкость, знаешь ли! Я первый раз вижу бойца муай-тай, и тем более это ты. Поэтому показывай. Шустренько давай.

— Что тебе показывать?

— Накачаться любой сможет, а ты покажи навыки!

Хачиоджи смутился. Он забрал ногу на стул и одним движением завернул штанину по самое колено. — Гляди.

Парень провёл пальцем по лицевой части голени — там, в отличии от иных мест ноги, нет волос, кожа слегка другого цвета, грубая, твёрдая.

— И что?

— Попробуй.

Нагаторо с опаской провела пальцем от его колена к ступне вниз. — Ой! Твердо.

— И локти такие же. — задрал рукава ещё выше и продемонстрировал тружеников: сбитые, затертые. Их девушка тоже потрогала, но уже без просьбы.

— И правда боксёр...

— Ты так в меня не веришь?

— Просто не понимаю я тебя. Зачем терпел все эти "подколы", если такой из себя сильный и... крутой? Боец, блин.

Парень укоризненно уставился на Хаясэ. Невооружённым взглядом виднелась неловкость девушки, её смущение и, в каком-то роде, обида. Ему тоже стало крайне неловко. Это признание планировалось давно, ещё в момент, когда он понял, что девушка перед ним крайне недальновидна, однако время всё тянулось, дни летели, время после школы проходило в искусстве и беседах, львиная доля которых споры, мелкие подшучивания, издёвки.

— Я думал ты давно заметила... я же сразу сказал, что мне просто нравится мешковатая одежда, и зрение у меня плохое. Что за стереотип о хикки-задротах? У всех есть какие-то увлечения. Даже у тебя есть любимая манга.

— Откуда ж мне было знать? Обычно такие парни как ты, голосят о себе каждой собаке.

— Было такое!

— А? Правда?

— Угу. Средняя школа была весёлой. Хорошо, что мы переехали! — он неловко смеялся над собой прошлым.

— Расскажи!

— Неа.

— Расскажи, Семпай! Я уверена, там точно что-то смущающее!

— Да, но... это связано с моей травмой.

Нагаторо растерянно осадила. — Извини.

— Хех, я уже который раз за сегодня слышу от тебя извинения. Тебя точно что-то укусило.

— Н-нет! Просто я теперь не знаю... не знаю, что делать.

— Издеваться не над слабаком совсем не весело, да? — он ущипнул ее за нос. Та отстранилась, замахав руками.

— Аккуратнее с телодвижениями, мерзкий Семпай!

— Вот видишь, всё нормально.

Задумчивость Нагаторо прервала диалог. Откровенности вечер стал тихим, ожидая решения девушки: решения чего, кого? Наото не знал, что случится — чёртов учитель с его динамометром! Эта тайна уже позабылась, уже, быть может, в мыслях юноши, давно перестала такой быть, но Хаясэ оказалась куда недогадливее, чем он думал. Есть в этом логика — девушка мало думала о нём, потому не догадалась, а раз так, то после сегодняшнего, она совсем потеряет к нему интерес. Он задумался над этим так же глубоко, как и она. Вдруг ей нравятся только хикки-неженки, за которого она приняла Семпая? Вдруг подумает, что он специально её обманывал, чтобы подобраться ближе? Нагаторо ведь популярна у парней...

За секунду ворох накрученных мыслей заполонил тишину клуба искусств. Стало не продохнуть и тягостно; Наото почувствовал укол совести, и захотел извинится — почти это сделал, слова крутились у губ, но как гром среди ясного неба, Нагаторо заявила:

— Я что-то перехотела рисовать. — суть девушки источала отчуждённостью, задумчивостью.

Ком стал поперёк горлу юноши. Он с грустью в глазах растерялся; внутри невозможно затянуло, завыло. Только и смог ответить невзрачное: «Ладно».

Пока он думал, как подступиться, девушка сняла фартук и протянула руку художнику: — Ты будешь рисовать, или тоже всё?

Наото наспех стянул заляпанную старыми красками полотнину и отдал ей. К его удивлению, да и к непоняткам в копилку, Нагаторо сложила их на место, прямо туда, где они всегда и лежали. Она подобрала свой сумку и снова подошла к Семпаю. В её глазах горел огонёк, но точно скрытный, невидимый для грустного художника. Он поднялся её проводить, хотел что-то сказать, но слова, прежде танцующие на зубах, куда-то ушли. Что он мог ей сказать? Таким же вопросом задался Хачиоджи. Его же подруга(на что он в данный момент надеялся больше всего), и понятия не имела, насколько способная манипуляторша:

— Семпай... — тот поднялся со стула по стойке смирно; ждал любого поворота событий, надумал себе всякого, но как удивился, когда Нагаторо резко подалась вперёд!

Расстояние между пуговиц на широкой рубашке Наото достаточно большое, чтобы под одежду без проблем заскользнула чья-то проворная ладошка. И повезло ей — сегодня был очередной день теплого солнышка, парень не надел футболку под рубашку. Её юркая ручка оказалась в плену теплой кожи, твердой от бугрящихся, напряжённых кубиков — осознав резкое движение девушки, художник задержал дыхание, тем самым только подогрев довольство Хаясэ. Она трогала его пресс абсолютно бессовестно.

Хачиоджи превратился в безмолвную, с перекошенным от шока лицом, статую.

— Н-нагаторо?!

Это длилось всего пару секунд — она поджала побелевшие от напряжения губы и понеслась на выход, не забыв сорвать пуговку его рубашки, когда доставала руку.

— Извращенка!

Хаясэ унеслась прочь галопом, стукнув дверью так, что та сама по инерции докатилась до замка. Смущённый голос художника догнал ее уже в коридоре...

Это было странно, комично, и больше всего непонятно — парень бессильно упал на стул, подняв с пола сорванную пуговку.

— И что мне делать?! Дура... и я дурак?

Там, летя прочь из школы, оставляя за собой клубни пара, девушка громко тараторила точно тоже самое.