Школа Кадзехая славилась тремя вещами: своим грандиозным размером, обилием кружков на любой вкус, и конечно же забавными событиями, которые неизбежно происходят при таком большом количестве учащихся... Порой, в этих забавных сценах участвуют и учителя:

— Наото, ты как, нормально?

— Нормально...

Школа после уроков полупуста, никто не мог препятствовать их благому делу, которое растянулось вширь почти во весь проходной коридор. Учитель Фукуда и его протеже, вице-президент клуба рисования, тащили диван, чертовски огромный, тяжёлый зелёный диван. Наото шёл лицом вперёд, а вот учитель спиной. Он очень заботился о подопечном:

— Плечо не болит? Давай отдохнём.

— Нет-нет, всё нормально, он не такой тежёлый.

— Уверен? Можешь не прикидываться крутым, девочек рядом нет.

Наото нахмурился: — Всё не так плохо, как вы думаете, просто руку поднимать не могу... Я в порядке.

— Смотри мне! Твой отец говорил, мол ещё далеко ничего не зажило.

— Папа тоже вечно беспокоится, хоть уже много времени прошло.

— Травма плеча, это не шутки, поверь. Но не будем об этом, раз ты такой силач. До клуба чуть-чуть осталось, — сказал, обернувшись на развилку коридоров. Наото, в свою очередь, обрадовался исчерпанной теме и резонно спросил:

— Мы тащим его в клуб, сенсей?

— Я тебе не говорил?

— Нет, вы просто сказали «хватайся и потащили», — спародировал хриплый голос Фукуды как мог. Тот виновато посмеялся.

— Это тебе.

— Мне?! Диван?

— Думал, я не замечу новых рисунков в кладовке? Твоя натурщица очень красивая, молодец!

Юноша вспыхнул и тут же споткнулся, чуть не выронив диван из рук: — Сенсей...

— Ты разок её и красками нарисовал, на холсте, а это уже много значит, мой маленький ученик!

— Н-ничего это не значит!

— Мне можешь не врать, Наото, я всё понимаю.

Юноша надулся: — Она просто иногда позирует, ничего такого...

— Как раз для этого мы и тащим диван; ты и сам знаешь, что часами сидеть на стуле неприятно.

— Д-да, когда Президент меня рисовала, то было не очень комфортно.

— Поэтому мы его и несём. Обеспечим твоей музе условия. — сенсей ухмыльнулся смущённому ученику и взял угол, чтобы повернуть в нужный коридор. Клуб был совсем недалеко.

— А откуда вы его взяли, этот диван-то? Выглядит новым...

— Завалялся он у одного моего должника, — добавил шёпотом, — Всеми любимого учителя географии... И пришла пора платить.

— Оу...

— Но ты ничего не слышал! — ответил учитель, коварно улыбаясь. Наото давно смирился с тем, что его вечно окружают всякие разновозрастные проныры, поэтому не спрашивал,  только вздыхал. Они продолжили тащить крупногабаритную единицу мебели без остановок, ведь и оставалось совсем немного, и диван правда не был уж таким тяжёлым, как на вид. Однако, ситуация грузчиков пообещала быть чуточку веселее, ведь из прилегающего коридора донёсся девичий восторженный голосок:

— Ой, какой огромный! Семпай, а ты не надорвёшься?

Названый вздрогнул, Нагаторо вынырнула буквально из ниоткуда. На её лице играла извечно-коварная ухмылка, словно кошачья.

— Здравствуйте, Фукуда-сенсей!

— И тебе привет, ученица.

Хаясэ быстро уладила формальности, потому стала кружить вокруг Наото; сенсея она совсем не боялась и не стеснялась.

— Семпай, ты уверен, что осилишь?

— Отстань...

— Может отдохнёшь? Он же такой тяжёлый! — говорила, будто змей искуситель в божьем саду. Порхала подле него, как бабочка, но жалила точно пчела — удивился Фукуда, глядя на эту картину.

— Он лёгкий, так просто кажется...

— Лёгкий, да? А если так? — Нагаторо бесцеремонно запрыгнула на диван, умостившись поудобнее, — Так осилишь?

Юноша поразился безалаберности девушки перед учителем. Тот тоже удивился, прокомментировав:

— Наото, твоя муза такая наглая...

— О-она не моя муза!

— Я-я не его муза! — они воскликнули одновременно, а сенсей продолжил:

— Это инвентарь для рисования, для натурщиков, если быть точнее: чтобы позировать стало легче.

— Д-да? — удивилась девушка, — Так будет намного лучше, а то этот стул уже все ноги отдавил! Спасибо сенс-... — она остановила своё радостное заключение, когда заметила многозначную улыбку Фукуды. Он подловил её на горячем. Наото тоже смутился.

— Сейчас занесём диван, а после уже позируйте как хотите, но когда я уйду, хорошо?

Ученикам пришла мысль, что учителя, тем более Фукуду, они не переспорят и не переиграют, потому замолкли. Нагаторо с румянцем на щеках продолжила сидеть на переносимом диване, но недолго, ведь вскоре показался клуб. Она больше не пыталась издеваться над Семпаем, пока рядом учитель...

Вскоре в обители искусств очутился нежно-зелёный, мягкий товарищ, занявший место по центру класса, перед мольбертом. — Если захотите, то потом переставите, а я пойду, наверное. — Учитель довольно кивнул финалу своей гениальной идеи и собрался на выход. Лица его учеников так и горели желанием пробы искусства: Наото подготовил краски, карандаши, палитру и холст, а Нагаторо уселась поудобнее, подбирая позу для непомерного прежде комфорта. Фукуда не мог скрыть довольство тому, что из пустого клуба рисования снова доносятся голоса, звонкий смех, и запах свежих красок. Он уж думал, что такого никогда больше не случится на этом выпуске. Сенсей замер в двери, решив в последний раз на сегодня подстегнуть своих учеников:

— И да, Наото, Нагаторого, — обратили те внимание, — диван только и только для рисования, ясно? — по лицам бедных студентов расползся румянец сопоставимо медленному пониманию слов учителя. Художник воскликнул:

— С-спасибо за диван, но идите уже, Фукуда-сенсей!

— Ухожу-ухожу! Это я так, на всякий случай, а то знаю я вас школьников, — выходят из клуба он смеялся, оставив за спиной краснеющих до бела студентов. Однако он не ожидал, что развернувшись по направлению коридора, сразу же столкнётся с миловидной женщиной, почти в дверях:

— Учитель Фукуда, а откуда вы знаете так много о школьницах?

— К-кубо-сенсей, я ничего не говорил о школьницах, только о школьниках... Всецело.

— О шко-о-ольниках? Всё даже хуже чем я думала... Вы ужасен. — флегматично, смакуя каждое слово.

— Не переплачивайте мои слова! — он резко захлопнул дверь в клуб, чтобы ученики не видели, как коса не то что нашла, а навернулась о камень.  К сожалению, было поздно что-то скрывать. Вся школа знала о том, как сильно мужественный, красивый и весёлый учитель Фукуда шугается миниатюрной, пышненькой и милой Кубо-сенсей.

Когда дверь захлопнулась, Наото и Хасэ от души рассмеялись.

— Так ему и надо!

— Всегда найдётся рыбка покрупне!

А затем стало ясно отчего учитель решил над ними поиздеваться: художник и его натурщица заняли позиции в грядущем создании искусства без слов, без предупреждений, без сомнений. Единственным знаком понимания, когда Наото показал Хаясэ краски для рисования портрета, был кивок: она спешно согласилась, ведь знала на что он намекает. Дел больше не осталась, клуб плаванья чистит бассейн, а она без дела — и без того планировала снова перенести свою красоту на холст силами художника... Для них это стало столь привычным, что они и не обратили внимание на то, как выглядят со стороны; оба покраснели сильнее, чем от того многозначного подкола сенсея.

— Э-эм, Нагаторо... Можно я тебя нарисую?

Та почесалп щёку, будто пытаясь убрать румяна, и с важным видом ответила: — Если ты так просишь... Кхм, я как раз свободна, и так уж и быть уделю тебе время, радуйся. — без привычной колкости, даже голосом тонким. Наото в свою очередь не смутился, а мягко улыбнулся; грифель пустился в пляс по холсту, но натурщица тут же заёрзала на месте:

—П-подожди, я же ещё не села поудобней! Как мне сесть для рисунка?

— Так, как тебе больше всего удобно. Можешь даже лечь.

— Что бы я уснула и ты потом делал со мной всякие непотребство?! Ни за что!

— Тогда сядь... Просто удобно сядь...

Наото терпеливо глядел, как девушка удобнее мостится в углу дивана. В очередной раз его поразила бурная фантазия девушки: «О чём она вечно думает? Это она извращенка, а не я...» — свои доводы он не высказал, ведь побоялся нарушить воцарившейся покой перед мольбертом — Нагаторо наконец уселась и с серьёзным лицом глядела на художника. Взгляд, неожиданно хмурый, его рассмешил. Наото стал смеяться вдоволь.

— Эй, чего надрываешься?! Тебя побить, или что?!

— Ох, просто... Ты чего такая серьёзная? Расслабься, всё хорошо.

— Конечно хорошо, я просто серьезно подошла к делу!

— Я очень рад, спасибо... — он не выражал никакого беспокойства, злорадства, а излучал мистической спокойствие, когорго девушка ещё не видела. Добавил, — Это много для меня значит.

Уж к такой улыбке этого скрытного художника Хаясэ не была готова, даже нужной колкости не нашлось в миг опустевшей голове. В клубе воспарил аромат сакуры, хотя пора её цветов давно прошла и ныне на ветвях лишь зелёные листья. Когда они вот так рисуют в мире творятся странные вещи...

— Тебе ведь сейчас комфортно? Ты расслабилась? Вот и расслабь лицо тоже. В этот раз я хочу нарисовать тебя умиротворённой.

В моменты их сражений один на один, где вокруг больше никого, всегда в мире что-то происходит, но кажется, будто на самом деле замирает.

— Хорошо...

Скоро настанет лето, но в комнате, где пахнет свежими красками и только что нарисованные картины обдувает майский ветерок, развернулась весна, такая розовая, кукую Япония никогда не видела. В городке на берегу моря, за грядой зданий, за школьным забором, за большим окном, в этой клубной комнате затрещала беззвучным искрами магия людская — точно сакуры лепестки. Девушка откинулась на спинку дивана, упиваясь комфортом, и смотрела на улыбчивого художника, который и её рисовал, и не создавал ни одной причины для издевательств над собой, даже наоборот... Слишком наоборот. Сегодня на её щеках, изрядно утративших загара за зиму, безустанно танцевал румянец — это началось, как только она увидела Семпая в коридоре и до сих пор; вряд-ли краснота уйдёт даже после затяжного творчества, ведь Нагаторо фантазией своей не давала той угаснуть. Каждый день думала о чудном художнике, пыталась скрытно явить его секреты, а он! Её же волей, тот пробрался в мысли и день ото дня рисует там картины, заставляет думать о себе! Хаясэ нравилось многое: его улыбка, смех, лицо, картины, интрига и загадочность, поведение и голос, мысли и действия, но ей не нравилось всего две вещи, а именно ужасные очки, и то, что он ей нравится... Сердце глупый орган. Нельзя заставить его не трепетать, когда тебя всю рисуют каждый день, когда тот острый взгляд скользит по коже, словно кубик льда, когда с тобой говорит юнец без скрытой в словах цели, мыслей, чувств — просто, с Семпаем очень просто, но тревожно! Мозг сковал глупое сердце, ведь нельзя, ни за что нельзя видеть в обыкновенной улыбке юноши цветы, а в его движениях кистью солнечные лучи, нельзя, пока не узнаешь его лучше — художник загадочен, не тот за кого себя выдаёт, Нагаторо давно нашла этому доводы, и спешила найти истину, но с чего вдруг девочка стала бы так рьяно интересоваться жизнью почти неизвестного ей юноши? Она что, сталкер? Потому Хаясэ определилась с целью — определяется каждый раз, когда он её рисует — она будет раскрывать секреты постепенно, как ниндзя, как шпион в розовом кимоно, укрытый лепестками цветущей сакуры. Как Наото игнорирует её затянувшиеся нападки, так и она забудет о грузе лепестков на плечах — миссия о раскрытии личины юноши началась сегодня, решила Хаясэ, доселе была лишь подготовка, а сегодня наступит час решительных действий. Она собралась духом, стряхнула с розового кимано надоедливую людскую магию, и... Ничего не сделала. Её рисовали, потому сидела без движения.

По ту сторону мольберта художник был занят — творил свой Магнум Опус. Левая рука скользила по холсту, разнося краски от края до края стройной фигуры и получалась просто замечательно. В отличии от своей натурщицы, Наото ни о чём не думал, вместо полей вишнёвых деревьев перед ним была всё та же комната, всё то же её убранство, новенький диван, и Хаясэ. Больше ничего. Всё за окном и за дверью утратило краски и выцвело, стало белым, словно мел — те цвета перекочевали на его палитру, помогая уж шестой раз за их с Нагаторо недолгое знакомство запечатлеть её в безмолвной картине.  Он смотрел на девушку часто, даже очень как для того, кто рисовал её столько раз — он помнил каждую детальку, каждый сантиметр её кожи, но всё равно смотрел. Сегодня в комнате была совсем другая атмосфера, сегодня кисть ложилась по-иному. Хаяса находилась в комфорте, значит могла сидеть неподвижно долго-придолго, потому и художник не спешил, вкладывая в рисунок душу, а не лишь знания и навыки, как обычно.

Сессия художества длилась дольше обычного. Натурщица не часто прерывала поток искусства художника, но без периодических разминок не могла. К удивлению Наото, она ни разу не попыталась взглянуть на промежуточный результат — видно, надеялась узреть сразу всю картину. Это стало для него вызовом, ведь если нужно закончить сегодня, то придётся сидеть до самого закрытия школы, до ночи. Он предупредил об этом девушку, но та даже не колебалась с ответом. И рисовали они картину долго, правда до самой ночи, а когда закончили, выдохнули с облегчением:

— Готово.

— Ура! — Нагаторо подорвалась с дивана, но не учла затёкшие конечности, потому бойко пошла к мольберту, но в пол скорости.

Результат её, конечно, не удивил, ведь она знала, что картина будет прекрасна; та её очаровала и заворожила. Вновь с холста глядела милая Нагаторо, будто живая, будто готовая сорваться с ткани и на пару с ней настоящей дразнить Семпая. Она была замечательна в своей манере жить, будучи лишь краской, чему настоящая Хаясэ не могла перестать дивиться. Та нежно улыбающаяся, вальяжно развалившаяся на диване девочка заворожила свою реальную версию, а уж о художнике говорить не приходилось, даже ему:

— Это лучшее, что я рисовал. Удивительно, что за сегодня успели... Хотя завтра я кое-что подправлю, когда высохнет.

Он вёл диалог с самим собой, паралельно совершал мягкие мазки кистью, подкрашивая моменты нарисованные с явной спешкой. Сейчас, когда девушка, смогла оторваться от картины, она думала о следующем шаге... Шпион в розовом кимоно понял, что нет резона пользоваться тактикой на истощение — получается закрытая дверь, непробиваемая; тактика выжидания тоже не подходит — слишком долго... Увидя эту картину, поистенне самую прекрасную работу Наото, она не могла избрать иного нападения, как самого резкого, самого открытого и самого эффективного. Это перечило её планам, но гора лепестков так давила, что девушка ничего не могла поделать.

Пока художник мерно неспеша подкрашивал картину, прозвенел звонок, уведомляющий о закрыти. Рупоры тотчас разнесли просьбу покинуть территорию школы всех заседевшихся. Наото вздрогнул, уж хотел было предложить Нагаторо сопровождение по тёмным улицам, как почувствовал внезапное тепло на щеке. К сожалению, длинные волосы закрыли всю красоту этого действия, и лишь немного тёплых девичьих губ коснулись цели — его щеки.

Наото подскочил, держась за поражённое внезапной нежностью место: — Т-ты чего?!

Девушка уже успела поднять сумку и подскочить к двери на выход: — Это твоя награда, радуйся! — показала язык, распахнула дверь, и убежала быстро, очень.

Он бессильно упал на стул, смущённый до кончиков ушей. Наото думал, что сегодня-то победил, одолел бестию, ведь почти не видел от неё издевательств! И картина вышла замечательной! Хачиоджи круглый победитель!  Но реальность оказалась иной — его разбили в пух и прах одним точным, прямым ударом в щёку.

— Я отомщу тебе... Нагаторо...

К большому сожалению Наото, это лишь первое поражение на пути к сладкой мести.