Хаясэ Нагаторо — авантюристка. Родители и близкие, а так же друзья, все осведомлены о подобной, редкой черте гиперактивной девушки. В нынешнее время авантюризм — лишь слово из разного рода медиа фэнтезийного характера, где храбрые воины пускаются в приключения раз за разом, ведь на то их лад и работа. Сейчас иного смысла этого слова практически нет; оно стёрто со страниц учебников и редко используется везде, кроме тех самых романов с драконами. Однако, слово данное всплывает мгновенно, коли смотришь на живое его воплощение, на Хаясэ. Девушке чуждо утомление; для неё скука точно яд, а самое большое преступление человеческое — занудство. Конечно подобная черта характера сильно влияет на жизнь: Нагаторо не раз оттого ранилась, была счастлива, но чаще всего последнее. Колочущее грудь сердце, од предвкушения нового — непередаваемое и незабываемое чувство. Каждая загадка должна быть решена, каждая неизвестная вещь(в меру своей сложности) должна быть растолкована и осознана. Она словно Индиана Джонс, а мир вокруг, это большая гробница, где ворох загадок и тайн, но не опасностей и зла.

Хаясэ шибко ступала по полупустым вечерним коридорам школы: направлялась в уже знакомое место, где должен быть человек, потаивший в себе самое большое приключение... Какое ей дело до скучных одноклассниц, которых интересуют лишь мальчишки(её подруги не в счёт), и какое дело до тех самых мальчиков, если заведомо ясно, что им от неё нужно? Никакого интереса, загадки, волнения и веселья! Постно и скучно. Именно поэтому, в поисках веселого досуга, Хаясэ очередной раз проигнорировала призыв подруг зависнуть в уж надоевших всем автоматах и пошла разгадывать чудную загадку, одетую в мешковатую одежду и носящую уродливые толстые очки.

— Привет, Семпай!

На сей раз осторожно, а не как вчера, Нагаторо распахнула дверь кружка рисования. Она поздоровалась и вошла, не сразу заметив свою цель.

— Привет... — Наото лежал на столешнице парты, сидя на стуле в дальнем углу комнаты. Он что-то свайпал в телефоне, пока не вошла Хаясэ, которую лениво поприветствовал да продолжил лежать.

— Эй, где энтузиазм? К тебе снова пришла милая девушка! Имей честь прыгать от счастья! — она начала канитель издевательств над Семпаем, но неохотно. Он ничего не ответил; протяжно зевнул, чем заразил и её.

— Семпа-а-а-ай... — не успела довершить издевательскую строчку, как так же зевнула. Сонное царство воцарилось в этом клубе. — Ты заразил меня, хватит зевать! Вставай давай!

— Заче-е-ем?.. — снова раззевался. Нагаторо поспешила отвернуться, чтобы вновь не попасть под супер эффективную атаку зевком. — Я спать хочу... Не издевался надо мной, пожалуйста.

— И вовсе я не издеваюсь. Это всего лишь подшучивания, Семпай... — она смутилась, но придумав мысль, ею парировала, — Ты такой неженка, раз принял эти мелкие шутки за издевательства! А я ещё даже не начинала... — вскинув руки перед собой и разложив пальцы веером, она выдвинулась к Наото с явно недобрыми намерениями. Её довольная, клыкастая улыбка, как у вампира, очень напрягала юношу, но недостаточно, чтобы он хоть со стула поднялся. Наото сгруппироваться в клубок и крепче вжался в парту; ясно было, что Нагаторо подначивает его на догонялки по периметру клубной комнаты, однако лень и недосып всегда строго отрицательно относились к бегу.

— Семпай, я даю тебе последний шанс сбежать! Иначе посчитаю твои рёбра~ Это очень больно! Или ты специально сидишь на месте, чтобы тебя в кой-то веке коснулась девушка?! Как мерзко-омерзительно!

— Ну не надо, пожалуйста... Оставь в покое... — говорил лениво, неохотно, оперевшись лбом о предплечье на парте.

— Нет уж! Молись!

Она было слишком близко. Наото напрягся; сумел прикрыть рёбра руками, но оставил самое мягкое, не менее чувствительное место без защиты. Нагаторо, украшенным острым маникюром пальцем, ткнула в бок, ниже рёбер. «Там у всех мягко и нежно» — думала она, ухмыляясь не только в реальности, но и в пыточной своего разума. Однако, к дивлению, палец не остановился на пути к заветному боку Наото сразу же, а показал насколько на самом деле он носит мешковатую одежду. Когда же за холодной тканью нашлась кожа, девушка удивилась во второй раз, ведь палец не уткнулся, принеся боль и страдание, а извернулся, встретив невероятно твердую преграду, чем принёс боль, неожиданно, самой Нагаторо.

Семпай воскликнул: — Ай! Зачем же так сильно?! — поднялся со стула, держась за поражённый сильнейшим сугубо женским приемом бок.

Она не ответила, ведь в недоумении глядела на свой палец, уперевшийся во что-то твердое под той рубашкой: — Ты там у себя книжки носишь что-ли? Вот почему на тебе этот мешок?

— Н-нормальная одежда, отстань! Я не люблю, когда движения что-то сковывает... — что бы Наото не думал о зияющей боли в боку и о его исказительнице, а проснулся он мгновенно. Одна её выходка и сон, как рукой сняло; идеальный будильник. — Ты снова зачем-то пришла... Что на это раз?

Нагаторо тут же спохватилась и полезла в карман юбки, однако сумела вовремя вернуться на нужную колею: — Ты так говоришь, будто тебе не нравится моё внимание! Я же ослышалась, да?

— Ну... Не то что бы не нравится, но...

— Я так и знала, девственник-семпай! — прервала, отпустив надменный смешок. Наото нахмурился, но не оспорил. — Даже мои издевательства для тебя это одно удовольствие... Ты безнадёжен.

— Сама же говорила, что это не издевательства...

— Кхм-кхм, как бы то ни было, у меня есть награда за твой вчерашний рисунок.

— Награда? — Наото опешил; уж чего-чего, а благодарностей от нее он не ожидал.

— Именно! Но получишь ты её, или нет, зависит от того, как попросишь...

— А награду нужно просить? По-моему, это не так работает?

— Надумал в гордость играть? Проси!

— Не буду.

— Проси!

— Нет.

— А если так? — надменно скалясь, она достала из кармана наушники, что тонкой ниточкой шуршали, ударяясь ушко об ушко.

— Мои наушники!

— Ты уронил их, когда убежал из библиотеки поджав хвост.

— Ничего я не убегал!

— Убегал-убегал! Только пятки сверкали!

— Не важно, верни!

— А где пожалуйста?~

— Пожалуйста...

— Полностью и с уважением!

— П-пожалуйста, Нагаторо-сан, верните мне мои наушники! — выпалил Наото на духу, даже поклонился слегка, но названная не унималась.

— Для тебя я Госпожа Нагаторо!

Юноша вздрогнул, когда услышал это и озадаченно взглянул на девушку: она поняла, что случайно перегнула палку, когда ей ответили: — С-странные у тебя вкусы...

Смущение накрыло юную госпожу с головы до пят; резкий контрудар со стороны Наото выбил её из колеи, чем он воспользовался и выхватил своё по праву.

— Э-эй!

— Спасибо, что вернула... Госпожа Нагаторо.

— М-мерзко!

— Но ты сама говорила...

— Жуть как мерзко... Даже не думай повторять это, извращенец!

Наото сунул наушники в карман, сражаясь с сильнейшим соблазном поиздеваться над своей «госпожой»; и всё же, победил, прикусив губу в упущенном шансе. Девушка вновь разразилась колючими подколами и едкими фразами — вернула самообладание, однако юноша не слушал: радовался возвращению потерявшейся вещицы. Сон ушёл из головы, забрав с собой тягучий туман, отчего явилось желание творить.

Нагаторо была в игноре, как вчера; и сколько не щебетала, а пробить толстую шкуру художника, будто нечто под его рубашкой минутой ранее, не могла. Наото лишь зевал; бродил и собирал скарб по комнате, а от неё отмахивался, словно от мухи. В тот момент девушка осознала, что те издевательства и подколы для него — ничто. Слишком крепок хикки-художник для подобного и через чур самоуверен, раз и бровью не повёл, когда переиначил её оплошность в своё преимущество. Нагаторо решила выводить Наото на реакцию другим путём, более изысканным, ведь знала что сумеет; не бросит попытки просто от нехватки веселья, а разгадает мутного юношу, как старенький кроссворд. Уж слишком далеко зашла, чтобы поддаваться на игнор! Картина в её комнате будет вечно напоминать об упущенном шансе! Грех авантюриста!

Пока Нагаторо размышляла о плане следующих действий, Наото, зевая, вновь соорудил непонятную конструкцию на стуле перед мольбертом: комнатный цветок, окружённый кактусами, в горшке которого стоял брелок в виде садового гнома, что он отцепил от своих ключей. Он принялся чертить на ватмане образ получившейся композиции, да всё зевал, явно тому раздражаясь:

— А-а-рх... Блин... Никак не пройдёт.

Нагаторо опять попала под прямую атаку и оттого уподобилась сонному художнику:

— Семпа-а-ай, прекрати уже... Я сама спать захотела. Ты вчера что, всю ночь хентай смотрел?

— К сожалению нет... Недавно вышла новая часть моей любимой серии игр, и я решил перепройти все предыдущие, чтобы освежить память; так заигрался, что уснул под утро... — снова протяжно насытил мозг кислородом, и снова Нагаторо не смогла увернуться от атаки.

— «К сожалению»? Ты извращенец, Семпай. И хватит зевать!

— Не могу... Спать хочу.

— И что это за игра? Наверно какая-нибудь «Охота за Школьницами 3D»? — на сей раз Нагаторо избрала тактику «язвы»: не столь агрессивно навязывала колкости, острила так же часто, но спокойно. Она решила рузнать больше о Семпае, а уж затем напасть с новой силой, когда информации о этом нелюдимом художнике станет больше!

Наото улыбнулся забавному названию от собеседницы, а после и рассмеялся: бурная фантазия художника смочь-смогла провести параллели:

— Ха-ха-ха... Да... Название у неё другое, но смысл в том что ты сказала есть... — и продолжил заливаться, вычерчивая на бумаге контуры рисунка. Нагаторо удивилась своему умению случайно смешить людей, но не смогла не сыграть на том:

— Ты сошёл с ума, Семпай? Мне позвать медсестру? Совсем ку-ку?

— Не надо медсестру, просто... Ох... Игра называется «Dark Souls», но твоё название мне больше нравится! — снова зазвучал чистым, прерывистым смехом. Нагаторо изумилась его резким изменением поведения; столь много веселья от её простой колкости не ожидалась: сама подхватила волну смеха, поддавшись Наото. Больше желанию издеваться и насыщаться мимолётной радостью, она хотела видеть и слышать, как этот чудной художник смеётся и улыбается — настолько удивилась его красивой улыбке и приятному, заразительному смеху. И хоть закрывали волосы лицо, и порой он сам прикрывался рукою, удалось разглядеть шарм в скрытом ото всего и вся лице. Девушка вновь поразилась, изумилась! Авантюристка в ней вопила от интереса, ведь осознала, что за кистью и холстом, за длинными волосами и толстыми очками, точно, сто ста процентной вероятностью, прячется некто иной, невидимый человек! И раскусить его невидимую защиту, стало её основной задачей.

Когда общий смех утих, когда рисунок обзавёлся лишними прерывистыми штрихами, Нагаторо подметила: — Ты не только заразно зеваешь, но и смеёшься.

— Правда? Никогда не замечал... —  смех уходил, забрав с собою все причины зевать.

— Кстати, я конечно не уверена, но во что-то такое играл мой брат. Он тогда жутко злился! Что это за игра такая?

— Эта игра из разряда «сделай игроку больно»... Очень сложная.

— Больно? Так из этих, Семпай, из тех кому боль нравится? Ты... Ой, как оно... Ты... — в самый неподходящий момент она забыла нужное слово, но собеседник пришёл на выручку:

— Мазохист?

— Да, мазохист! Ты даже слово это знаешь; точно из этих! Мерзость!

— Неправда... — обижено ответил.

— Значит когда я тебя в бок ткнула, тебе понравилось?! Фу, мерзко... — она высунула язык и скривилась. В этот момент Наото подумал, что Нагаторо с подобным выражениям лица похожа на «Они», несущего страх и ужас. Он вздохнул и продолжил рисовать, вновь посадив девушку на лавку игнорируемых, однако трижды такой трюк не сработает; авантюристка на соседнем стуле изучала своего противника с самого первого посещения клуба! Нагаторо тут же просекла, мол вновь Семпай её игнорирует, и подошла к мольберту, где раскритиковала наброски:

— Скучно!

— Знаю. — ответил сразу же.

— Зачем тогда рисуешь, если знаешь?

— Это основы. Простейшие формы: цветы, горшки, круги...

— А гном зачем? — указала на побрякушку около стебля цветка.

— Это мило.

Наото ответил с такой мягкой интонацией, что слушательница невольно прыснула и засмеялась, а когда закончила хохотать — задрала юбку!

— Нарисуй меня!

— Т-т-ты что творишь?! — Семпай взвизгнул, да чуть не ухнулся со стула. Задорный и надменный смех прямо таки велели посмотреть на сокровенное. Он повернулся — школьный купальник там, вовсе не бельё, как показалось сперва.

— Разочарован, Семпай? Уже небось понадеялся, да?

Он поправил очки указательным пальцем и смущённо ответил: — Ничего я не надеялся, просто удивился...

— Обманывай-обманывай!

— В-в любом случае! Я не буду тебя рисовать...

— Слишком смущаешься, да? Это есте-е-ественно, хикки-семпай, не расстра-а-аивайся.

— В следующий раз нарисую. Сейчас не могу. — на сей раз удивилась Нагаторо, ведь сказал он вполне серьёзно, позабыв об открывшемся виде на купальник школьницы! Она спохватилась:

— Неужели ты настолько одичал, что тебя уже школьница в купальнике не привлекает, а?

— Дело не в том...

— А в чём?

— ...Тот рисунок многому меня научил. И я не буду рисовать с натуры, пока не вспомню основы! — заключил твёрдо и нерушимо, с новой страстью начав вводить штрихи на рисунок. А после шёпотом добавил: — ...В следующий раз я смогу перенести твою красоту на картину...

Нагаторо порозовела: — Опять ты это делаешь!

— А? Что?

— Не что-кай мне тут!

— ...А? Ты о чём? Что я делаю?

— Нельзя вот так просто, невзначай назвать девушку красивой! Это жутко! — хотела добавить «смущает», но сдержалась.

— Я не помню что бы называл тебя красивой...

— Это ещё что значит? Ты считаешь меня страшной?!

— Н-нет! Ты красивая и милая, просто я не помню как называл тебя...  — но не закончил, ведь собеседница стукнула его тетрадкой из подобранной сумки, а затем вышла из клуба, даже не попрощавшись; она надменно хмыкнула и закрыла дверь.

— С-снова сбежала?

В очередной раз Наото остался в одиночестве; в очередной раз он вовремя переключился на язык художника, чтобы слишком поздно осознать, что ей наговорил — он густо покраснел.

— Я же просто констатировал факт... — шептал смущённо. — Не комплименты это, дура...

Себя, внутреннего художника корил:  забылся и дал волю словам, что средь людей без художеств на уме воспринимаются иначе; вновь, хоть обещал себе, следует порывам глупого сердца — обхаживает милую; не прогоняет от себя и не грубит, не сопротивляется едким фразам! Раньше такого бы не случилось... Но раньше и сердце так не тосковало.

2

На следующий день всё перевернулось. Однако же — обычные и привычные декорации: школа, вечер, клуб. Всё тоже самое, но главные актёры поменялись маленькими подролями:

Наото был бодрячком, как всегда сидел у мольберта, рисовал уже полюбившуюся композицию с кактусами, цветком и гномом, а вот слушательница и самая главная ураганная новость его спокойной жизни сидела молча у окна, зевала; даже не листала в смартфоне. Нагаторо в этот вечер была сама не своя, а всё оттого, что ангел-хранитель Наото дал сдачи: на сей раз девушка была сонной, да до такой степени, что и издеваться не было сил.

— Семпа-а-ай... — протянула так лениво, что на клуб тут же налетел дремота.

— Что-о-о? — так же неотоно ответил художник из-за мольберта.

— Развлеки меня.

— Тебе бы поспать, а не развлекаться...

— Предлагаешь спать прямо тут? Чтобы ты сделал со мной что-то грязное пока я сплю? Размечта-а-ах... — сонно зевнула, отвернувшись от художника.

— Теперь ты ночь не спала? Тоже во что-то играла?

— Ха-х, я что, похожа на задрота вроде тебя?

— Это было грубо...

— На правду не обижаются, Семпай.

— Грубиянка! — кинул и вернулся к работе, более не желая вести диалога с колючей особой.

— Ты как маленький... Ещё заплачь... — говорила медленно, сонно, любовалась видами со второго этажа школы; обернулась к художнику, а тот никак не реагировал. — Я смотрела фильмы. Гамо дала пару дисков и я... А-а-ах-просидела до глубокой ночи.

— Понятно.

На том разговоры в залитой закатом комнате исчезли. От Наото переодически доносились шуршания грифеля о бумагу, а Нагаторо просто расслаблялась; иногда зевала. Ему казалось это странным — почему именно его клуб? Чтобы отдохнуть резонно пойти домой? Но против вовсе ничего не имел, наоборот: было приятно от ощущения, что она здесь не только для того, чтобы поиздеваться над ним и развеять суку. Кажется, Нагаторо просто отдыхала; прикорковалась на подоконнике, где дул лёгкий ветер; вдыхала ароматы цветущей сакуры и масляных красок, коими полнилась клубная комната. Наото прекратил рисовать и любовался ею; самые розовые догадки о причине её нахождения у него в клубе вызывали смущённую улыбку.

Сладкий ветер задувал в комнату и больше не хотел видеть тот скучный рисунок на мольберте. Юноша взял другой лист, поцепил на планшет, и как можно тише подвинул рабочую станцию к девушке. Она спала, уложив голову на предплечья. Лёгкий ветер колыхал занавески и душу художника: вопреки своим обещаниям вспомнить основы, он пустил грифель на безумный танец по бумаге; тонкие штрихи складывались в образ мерно спящей школьницы, подле которой ветер резвился, лепестки сакуры кружились.

Наото улыбнулся: картина в мыслях получалось прекрасная, девушка была прекрасная... Он не удержался и шепнул: — Может же быть милой... Когда молчит.

И рисунок летел, как колибри, и радость сверкала, как озеро на восходе, и стили не смешивались, как в прошлый раз, но Наото даже не подозревал: Нагаторо размеренно сопела, выглядела спокойно и умиротворённо; она лежала на подоконнике и думала: «Побить его сейчас, или когда дорисует?».