По пустым коридорам второго этажа школы разносились быстрые шаги, бег. Дело было после уроков, большинство учащихся отправились домой, или по делам клубным, поэтому бегущая пара тарабанила по полам и никому не мешала. Учителя же просто не успевали выглянуть из помещений и остановить злостных нарушителей порядка, могли лишь крикнуть вслед — очень уж быстро те неслись.

— Стоять!

— Да я не буду стоять! Отстань!

Нагатого преследовала Наото агрессивно, словно ягуар антилопу. Они бежали уже давно, ведь только юноша услышал как его окликнули «Эй, мангака!», сразу дал дёру. Однако не ожидал, что его преследовательница окажется столь быстра и проворна: не отстаёт и почти догнала! И со стороны Нагаторо так же теплилось удивление, ведь уж очень быстрый и ловкий ей попался пухляш!

Так и стремились они по коридорам громадной школы: — Ты такой трус, убегаешь от девчонки!~

— Я спасаю свою тихую жизнь, отстань! — блеял он в ответ.

Грозные голоса учителей оставались позади, ведь никто бы не словил их в полупустой школе. Топот и выкрики о трусости юноши утопали в бесконечных пустых коридорах. И бегали бы так, скорее всего, долго, очень — удивлялась Нагаторого — но вскоре они пробежали вход на широкую лестницу, где один из них и остался.

— Оп, поймал!

— Хи-и! — девушка пискнула, точно мышка, когда её подхватили под руки и по инерции покружили.

Со стороны убегающего юноши донеслось: — Спасибо, Фукуда-сенсей!

— Будешь должен, Наото. — и поставил её на место. Она здорово испугалась, но вскоре расслабилась, когда поняла кто так бесцеремонно её схватил: — Сенсей, ну нельзя же так пугать! Выскочили из-за угла как!.. — хотела закончить, но не посмела назвать учителя извращенцем, хоть он бы точно не обиделся.

— По коридорам тоже нельзя бегать! Так гласит закон. Будешь дежурить до конца недели! — сказал шутливо, но с долей серьезности. Перед Нагаторо стоял Акио Фукуда, высокий мужчина тридцати с лишним лет, стройной комплектации и шармом «бунтаря». Он был немного растрёпан, слегка небрит, а его рубашка, сегодня на удивление не мятая, была расстёгнута на пару верхних пуговиц. Он всецело создавал впечатление учителя, который старанно бы избегал директора, и по-сути так и было.

— Но вы даже не мой классный руководитель...

— Ничего, я скажу ей, что первогодка под её крылом хулиганит.

— Ну простите! — жалобно протянула Нагаторо, сложив ладошки в умоляющем жесте. Она, хоть и недавно перевелась сюда, знала о репутации Фукуды-сенсея, как самого лучшего учителя школы. Он вёл ненавистные всем точные науки, но при том оставался всеобщим любимчиком, ведь с лёгкостью находил подход к ученикам и всегда был с ними на равных, позволяя беспрепятственно перенимать его знания и опыт. Знала его вся школа, ведь не ручался Сенсей заменять своих коллег, какой бы предмет они не вели, даже литературу, что явно далека от математики. Он всесторонний и добрый человек, поэтому в данный момент Нагаторого всеми силами пыталась сыграть на этом:

— Я больше не буду бегать по коридорам, простите. Мне нужно было срочно догнать того парня! — она указала в сторону, где того и след простыл.

— Наото? Зачем он тебе? Если убегал, значит ты собралась делать что-то плохое.

— Н-нет! Я всего лишь хотела ему кое-что вернуть... А вы знаете его? Обращаетесь к нему по имени.

— Конечно знаю, я куратор клуба рисования, в котором Наото-кун и состоит.

— Правда?!

— Отчего же мне врать?

— Можете рассказать о этом Наото? Очень надо!

Сенсей удивился такому вопросу, но затем посмотрел в сторону, куда умчался юноша. Тонкие губы изогнулись в коварной улыбке. Он ответил, постукивая папкой с документами себе по плечу. — Хачиоджи Наото, второй год, вице-президент клуба изобразительных искусств, который находится на этом этаже в да-а-альнем корпусе, — пальцем указал в нужном направлении, — любит рисовать, и якисобу. Ещё что-то интересует, дорогая ученица?

— Н-нет, вы очень много рассказали, спасибо! — и сорвалась с места, не скрывая счастливой, отчасти лисьей улыбки.

— Эй, не бегать по коридорам! — прикрикнул Сенсей и Нагаторо сбавила шаг, однако как только зашла за первый угол, то послышался звук бега, затухающего в дальнем крыле школы. Фукуда разочаровано вздохнул и снова помял плечи тяжёлой папкой.

— Эх, не слушают меня ученики и в грош не ставят... Совсем я их распустил. Надо быть построже.

— Построже? С кем? С ученицами? — за его спиной раздался тихий голос. Фукуда резко обернулся.

— К-кубо-сенсей, не нужно так подкрадываться... — перед ним стояла миловидная женщина очень невысокого роста, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в  пышную косу. Она прикрыла губы такой же папкой, как и у него, тихо приговаривая: — Стать грубее с ученицами... Вы наконец показали своё истинное лицо? Вы такой негодяй, Сенсей...

— Н-нет, я не то имел ввиду! Не периначивайте мои слова!

— Ой-ой, боюсь, о таком нужно доложить директору... — говорила тихо, медленно, с придыханием смаковала каждое слово. Фукуда проклял этот день, ведь снова ей попался...

И пока одна история продолжалась, другая началась с шумом распахнувшейся двери.

2

Наото дрожащими руками отворил клуб и одним прыжком оказался в заветной комнате спокойствия.

— Фу-у-ух... Надеюсь она оторвалась. Бестия...

Он скинул сумку около окна и высунул красное от бега лицо на свежий воздух. «Что ей нужно? Неужели так трудно оставить меня в покое?! Не вожусь я больше с такими девушками, а они меня всё находят! Блин... Снова настроение рисовать пропало» — Наото тихо остывал, как пылкие мысли. Он мог лишь надеятся, что Фукуда-сенсей спас его окончательно и бесповоротно, что после наказания от беготни по коридорам, эта чудная девушка с необычным цветом кожи потеряет к нему всякий интерес.

«И почему она за мной гонялась? Я не выгляжу броско... Неужели влюбилась?» — Наото смутился и отогнал эти мысли, хоть отчасти думать о таком было приятно. «Бегает за возлюбленным... Какая агрессивная любовь!» — смеялся словам внутреннего популярного парня.

«Ладушки... Сейчас послушаю музыку и настроение рисовать снова вернётся, как всегда» — начал Наото копаться в сумке, но сколько не рылся, не мог найти нужной вещицы.

— А где?

Заглядывал в каждый кармашек, шерудил по темным закромам, даже выворачивал всё содержимое сумки на пол — наушников нигде не было.

— ...Бли-и-ин, потерял? Опять? Или постирал? Уже третьи! — внутренний скряга гневался, ибо не хватит карманных денег, чтобы каждую неделю покупать себе новые наушники. Наото назвал себя растяпой, сложил все вещи в сумку и сел подле разложенного мольберта в расстроенных чувствах. Весь день — провал: на уроках отчего-то отвечать чаще всего поднимали его, в столовой попалась какая-то невкусная якисоба, дежурить вне очереди заставили, а теперь это! Преследовала странная девушка с непонятными науке целями, а затем выяснилось, что потерялись хорошие наушники... «Не день а сказка!»

— Хуже уже быть не может... — шепнул Наото, но будто по щучьему велению дверь клуба с хлопком открылась и внутрь залетел дикий ураган.

— Привет, Семпай!

— К-как ты меня нашла?!

Нагаторо ядовито ухмыльнулась и подплыла к Наото. Её ехидное выражение лица не предвещало ничего доброго.

— Твой куратор всё-о-о о тебе рассказал...

— Фукуда-сенсей?! Он не мог!

— Ещё как мог! Всё-всё рассказал! Это так грустно, Семпай, тебя предали!

Наото был загнан в угол. Предательство от учителя, которому он больше всех доверял, поставило жирную точку на его спокойной жизни. Он мог лишь догадываться о причине такого поступка со стороны сенсея, однако ничего и не придумал — под ухом жужжала непонятная ему школьница.

Наото опустил голову и пытался найти самый мягкий выход из ситуации. Его лицо не виднелось сквозь длинные пушистые волосы, отчего Нагаторо вновь запела:

— Семпай, ты что, плачешь? Какой ты жалкий, семпай! — говорила смеясь, но замолкла в момент, когда Наото громко вздохнул. Он поднял голову на издевательницу и довольно грубым тоном начал: — Мало того, что ворвалась ко мне в клуб без проса, так ещё и обызваться начала... Что тебе нужно? Говори сейчас, или уйди. — вопреки собственным желаниям говорил недоброжелательно, с ноткой агрессии и хрипотцы. Слишком был паскудный день, чтобы через силу любезничать.

Нагаторо не ожидала столь грубого взгляда поверх её слов, поэтому сбавила спесь и немного отошла от Семпая. — Я хотела спросить... — задумалась, но отыскав логичную причину, ответила, — По поводу манги! Да, по поводу неё!

— Той, что я рисовал в библиотеке? Лежит вот там, — указал на дальний стол с кипой бумаг, — Она закончена, можешь читать если хочешь... — на сей раз говорил удивительно бездушно и безразлично, так спокойно, что Нагаторо стало не по себе. Юноша отвернулся от неё к мольберту и сделал вид, будто сам в комнате. Такое равнодушие к её колкостям и всецело существованию задело, хотелось отпустить что-то едкое, но уж больно интересно было узнать чем закончилась та история.

Нагаторо в два прыжка оказалась у манги и сразу же отыскала интересующую страницу.

— О-ого... — рисунок на листе в корне отличался от остальной манги, как настроением, так и стилем. Там был изображён громадный дракон в руинах замка, рычащий на полную луну. Он сверкал от крови на чешуе, а под лапой держал раздавленную принцессу, что доселе заботилась о нём. Рисунок был деморфирован тяжёлыми и беспорядочными линиями, но вместе они создавали ужасно-прекрасную композицию. Нагаторо, как любительница искусства, изумилась способности того странного паренька передавать эмоции через рисунок, ведь смотря на монстра в этой «тяжёлой» рисовке, понимала, что чувствовал бы рядом находящийся человек — страх и ужас. Динамика была передана идеально, однако... Реализация это одно, а задумка совершенно другое.

— Почему?

— Что?

— Почему он её убил?! Она ведь заботилась о нём!

— Он монстр.

— И что? Раньше ведь был человеком.

— Был и был, а теперь монстр. Попытался жить по-человечески, но полнолуние показало кто он есть на самом деле... Такая история.

— Она плохая! Тут нет причины читать дальше и тем более морали!

Наото пораскинул мыслями, приложив карандаш к подбородку: — Ты права.

— А? — удивилась девушка.

— История правда не очень, поэтому её продолжать я не буду. Принцесса мертва, а значит в будущих главах была бы лишь рефлексия главного героя, когда он придёт в себя. Вот если бы он убил кого-то другого вместо принцессы, но на её глаза-а-ах, — задумался, вновь тыча графитом в подбородок, — тогда история могла бы стать интересной, а так... И я не согласен, что в истории нет морали.

— И какая же она, о величайший мангака?

— Нужно всегда оставаться самим собой и не строить из себя кого-то другого! — вымолвил грациозно! Но отчётливо слышал смех своей души  — лгал и не краснел, смеялось внутреннее «я».

Нагаторо, точно его душа, завелась смехом: — Ха-ха, это так банально семпай! Такие вещи не знают только всякие хикки-задроты! Убивать кого-то ради этой простенькой морали, это жутко. Ты жуткий, Семпай! Крипота!

Он насупился, обиженно нахмурился и поправил очки. — Какой уж есть... Отстань.

— Ой-ой, ты посмотри, снова в скорлупу залез! Ты как цикада!

— Отстань.

— Что ты заладил, отстань-отстань, слов других не знаешь? И вообще, разве такому жуткому семпаю не хочется щепотку женского внимания? Да за подобное такие как ты убить готовы!

— Не хочется...

— Слова настоящего девственника!

— Я не девственник...

— Да-да, охотно верю, девственник-семпай! — Нагаторо жужжала вокруг забитого в цикады панцирь юноши, словно оса. Жалила тоже больно и с каждым её ехидным смешком, колким словом, надменным выражением милого лица, Наото терялся, даже не злился — не понимал самого простого.

— Да что тебе от меня нужно?! Не делал же я ничего плохого, чтобы ты вот так вот... Вот просто... Эм...

— Заплачь-заплачь, Семпай, это будет твоим величайшим достижением за сегодня. Нет, за всю жизнь!

Юноша нервно посмеялся. В его глазах отчётливо читалась усталость. Он попал в какую-то бурю оскорблений и ураган издевательств. Отчасти понимал почему так, ведь знал как выглядит со стороны в данный момент, однако того ему казалась недостаточным, чтобы так фамильярно, грубо общаться с незнакомым человеком! Нагаторо вздрогнула когда Семпай резко поднялся со стула и направился к ней. Он был большим — хочешь не хочешь, а следить за его действиями приходилось, ведь сама понимала,  играет в злую игру со своим интересом и жаждой веселья. Казалось, переборщила, нужно бежать, однако он лишь убрал со стула неподалёку причудливую композицию из статуи и пары кактусов.

— Присаживайся. — Нагаторо непонимающие нахмурилась, но села.  Семпай умостился напротив неё, около мольберта.

— И так, меня зовут Хачиоджи Наото. Тебя?

Он до сих пор пытается осознать ситуацию и выйти из неё, даже не предполагая, что она безвыходна. Нагаторо тому засмеялась и решила подыграть:

— Нагаторо. Хаясэ Нагаторо, первый год школы Кадзехая! Люблю острое, пудинги и милые вещи! Доволен?

— Приятно познакомиться, Нагаторого, но скажи, что в моём клубе тебя привлекло? Тут нет милых вещей, острого, чтобы это не значило, и тем более пудинга... — Наото отчаянно, спокойно, скорее устало пытался разобраться, зачем же она здесь, почему по кирпичику отрывает от его спокойной жизни! Нагаторо секла фишку и не могла не смеяться:

— Радуйся, жуть-семпай, теперь ты знаешь обо мне больше, чем все мальчики в школе. Дорожи этими знаниями! Для такого девственника как ты, это реликвия!

— Ж-жуть-семпай?.. Л-ладно, как хочешь, но ответь на вопрос...

— Ла-а-адно! — ответила, словно млачшеклашка, — Я здесь за тем, чтобы узнать чем закончилась твоя манга.

— Узнала?

— Да.

— Почему ты ещё здесь?

— Семпа-а-ай, ты такой грубый... В твоей холостяцкой одинокой конуре в кой-то веки появилась прекрасная девушка, а ты хочешь её выгнать?! Действия настоящего девственника.

— Но я не девственник... — ответил, почти плача. Очень хотелось достать из кладовки картину Президента в стиле ню и утереть миниатюрной Нагаторо нос, но... — Зачем ты тут, скажи уже...

— Зачем и почему, что ты заладил?! Хочу и всё! Ради веселья, дурак-семпай.

И сразу же Наото стало ясно... Коли человеком движет не материальная цель, не жажда знаний и подобной абстрактной вещи, которую можно перенести в реальность и удовлетворить, выхода нет... Эмоции, в данном случае веселье, не имеют веса и объема, начал и конца, ими можно насыщаться много времени, концом которого станет потеря интереса. И он не знал как поступить, как вернуть свою спокойную жизнь, что длилась целый год, на круги своя — кричать и ругаться, жаловаться учителю? Что он за мужчина тогда? — думал, а затем смирился.

«И что мне с ней делать? Нагрубить и выдворить; показать, что я не задрот и утереть нос? Может подкатить?.. Нет, глупая идея...» — смотрел на миловидную, миниатюрную девушку, и думал. «Но блин... Такое не по мне...  Не срываться ж мне на девушку? И на такую милую... Блин!»

— Эй, семпай, ты так пялишься на меня~ Неужели задумал нечто жуткое?

— Да, — ответил кратко и поднялся с места. Нагаторо напряглась, но Семпай всего лишь взял другой стул с перевёрнутой парты в углу комнаты, поставил перед мольбертом, и начал создавать странную композицию из уже знакомых вещей — скульптуры лица древнер философа, искуственных цветов и кактусов в горшочках.

— Эм... Ты что делаешь?

Он молчал. Соорудив конструкцию, выглядящую в какой-то степени мило,  сел за мольберт, поцепил планшет с ватманом, и начал прикидывать будущий эскиз. Это повергло девушку в небольшой шок — снова он чудит то, что она не может предугадать. Что он делал в этот раз? Зачем ответил «Да», если просто начал рисовать? Сколь бы он не огораживался от неё, не говорил бесячее «отстань», не пытался отвадить от себя, лишь усиливал интерес — ни разу не дал слабину, не сдвинулся по координате эмоций, даже не шелохнулся под её издевательствами; всё пытался и старался замкнуться, снова стать несчастной, молчаливой цикадой. Её не столько это раздражало, сколько усиливало интерес перед юношей. Он казался вовсе не тем; не героем всех её слов о девственниках, задротах и хикканах, он не злился на это — обычный парнишка такой высоты полёта давно бы разразился гневом, или плачем — думала Нагаторо — а этот будто игнорировал её слова, будто был выше всего сказанного. Он отвечал ей не для самозащиты, а скорее для галочки, для того чтобы просто поддержать её монолог! Вот это, в отличии от остального, раздражало. Для пухлого художника-задрота он был слишком собран и крепок. Для жалкой цикады перед осой он имел слишком много силы.

— Семпай?

Наото молчал.

— Эй, Семпай?

Он прикинул карандаш к большому  пальцу и оценивал будущий образ.

— Семпай! Мерзкий Семпай, я здесь вообще-то! — несколько раз девушка пыталась достучаться через твердый панцирь, но художник, будто обособившись от мира, даже глазом не водил, веком не моргал! Он сосредоточился на зарисовке того странно безобразия на стуле, а про Нагаторо совсем забыл, или же специально игнорировал?

— Эй, жуть-семпай, ты меня игноришь, или мне кажется?

По щеке Наото, скрытой за длинными вьющимися волосами, скатилась капля пота. Нагаторо не могла её видеть, но точно знала о её существовании. Ни одно живое существо не могло её игнорировать, не имело права так оскорблять, даже если было обиженно!

Девушка стала между мольбертом и объектом для эскиза, упёрла руки в бока и гневно сверила взглядом художника. Он не понимал: до сих пор играется она, или серьезно настолько экспрессивна, что нахмурилась, словно свинцовая туча. В любом случае, Наото решил тотально игнорировать вторженку, ведь все  задиры пытаются вывести жертв на реакцию, это их главная цель и услада, поэтому если не дать им желанного — потеряют интерес и уйдут. Естественно, эта тактика была пуста внутри, ведь рабочая, но последствия её удручают. Задира стопроцентно вернётся и с новыми силами продолжит истязать несчастного намного активнее, нежели в прошлый раз. Терпеть и игнорировать, это не обзывать и издеваться, здесь нужна выдержка и смелость, которой чаще всего и не хватает. Однако Наото был уверен в себе на все сто.

— Семпай, ты не знаешь, но меня лучше не игнорировать.

Он надеялся на свою решимость и внутренний стержень.

— Семпай, к тебе милая девушка обращается!

Наото рисовал по памяти, старался не смотреть на недовольную Нагаторо. Он веровал в свои силы терпения, в свою неохоту снова жить бурную жизнь, с каждой секундой всё больше, однако не сумел...

Нагаторо гордо задрала голову, указав на рисуемые им объекты: — Ты серьезно, вместо общения со мной, собираешься рисовать эту скуку?! — она была возмущена, Наото тоже нахмурился, ведь не понял где в том урагане было «общение». И продолжал бы тихо рисовать из головы, отвечать на колкости ничем, но Нагаторо пробила его панцирь одним точным попаданием, словно жалом:

— Лучше бы ты меня нарисовал. Пользы было бы в сотню раз больше... — потеряла интерес. Она подняла сумку и собралась идти к выходу.

А юношу будто молния ударила! Резко подорвавшись со стула, он загорелся возбуждением, как лесной пожар: — Правда?! Можно тебя нарисовать?!

Уходящая Нагаторо опешила, ведь осознала, что непроизвольно вытащила золотой билет!

— Ну-у-у,  я сказал это для сравнения, поэтому не зна-а-аю... — играла кончиком волос, коварно ухмыляясь. — Если хорошо попросишь, то, может быть, разрешу...

А Наото не собирался сдаваться, и не видел настоящего издевательского тона в её словах. Он воспринял всё серьёзно, как уплывающий шанс, поэтому сложил руки в мольбе и поклонился: — Пожалуйста! Только это мне и было нужно! Я так устал рисовать все те скучные наброски... — он поднял голову и улыбнулся с надеждой. В тот момент его лицо и волнистые волосы показались Нагаторо очень нежными.

— Пожалуйста, побудь моей натурщицей. Очень прошу.

Она того не ждала, и не думала — как игралась с кончики локона, так и продолжила, но на сей раз не образа недотроги ради, а от смущения. О таком едва ли каждый день просят — «Побудь моей натурщицей» — поэтому Нагаторо колебалась и продумывал каждый свой следущий шаг. Однако вскоре, когда Семпай убрал свой прошлый объект для рисования и освободил для неё стул, согласилась:

— Л-ладно, но будешь должен!

— Спасибо!

Наото ринулся на своё рабочее место, перевернул ватман на планшете и, точно солнце, засветится. Нагаторо и подумать не могла, что невзначай брошенные слова так обрадуют мрачного художника — хоть бери и закрывайся от той лучезарной улыбки. Она поморщилась, села смирно, сердце стучало очень быстро:

— Что мне делать?

— Просто сиди... Спину чуть прямее, руки на колени... Голову выше... Чуть ниже... Вот так! И замри.

— Только не пялься слишком сильно, извращенец.

— Извини, не смогу — нужно смотреть, чтобы тебя нарисовать. — Нагаторо поёжилась, услышав первые касания карандаша бумаги. Она позировала впервые и впервые с неё напишут картину, хоть и простую, карандашом, но напишут.

С того момента слова затихли, их не стало. И окружающий мир, где солнце близилось к закату, окрасился в цвет белой пустоты. Существовала только их комната, два стула и мольберт с картиной. Даже звуков, кроме ломкого жужжания грифеля о бумагу, не было. Нагаторо слышал лишь свое сердце и то, как её живую переносят на рисунок. Было в том что-то интригующее, интересное, загадочное, волшебное; сидит на месте, ощущает те эмоции, которые искала, хоть не шевелит и пальцем.

Проходили минуты, как секунды, Веть тягучие мысли ели каждую подряд. Когда получилось мерно дышать и утихомирить сердце внутреннего авантюриста, Нагаторо стала щепетельна к деталям. В этом пустом белом мире её могло интересовать две вещи — картина и художник. Первую видеть не могла, поэтому хотела или нет, но вглядывалась в Наото глубоко и вдумчиво. Она смотрела на его руки и лицо — мешковатая одежда покрывала всё его тело: рукава до самых кистей, воротник под самую шею. И стало доходить до девочки, что грубо ошибалась: Нагаторо всмотрелась в лицо юноши и осознала, что не обладает он привеянной её мыслями пухлостью. Наото имел острые черты лица, тонкие губы, тонкие длинные брови, острый нос и подбородок; ей даже удалось увидеть границы его лица, что прежде были скрыты за длинными вьющимися волосами — скулы тоже были острыми. Он не обладал ни единым намёком на лишний вес: то всё проделки пышной одежды и длинных волос, а так же крупных очков, чья оправа, по мнению Нагаторо, выглядела уродливо. Могли обмануть «музыкальные» пальцы, ведь были слегка толстоваты. Однако Нагаторо полностью отбросила те догадки — увидела, как большая рубашка Семпая на нём оседала. Оставался вопрос, почему же он носит одежду настолько не по размеру, но не смела она прерывать творческий процесс. Наото выглядел жутко серьёзным и сосредоточенным, его взгляд смотрел поверх неё, сквозь и полностью. Нагаторо никогда не испытывала подобных чувств, будто она центр мира и всё внимание принадлежит ей. Каждый штрих на бумаге подпитывал фантазию о результате и потому она за всё то время рисования не сдвинулась с места и не просила перерыв, хоть ниже пояса всё давным-давно занемело. Но прервать действо пришлось, и вовсе не по собственному желанию. Причины крылась в Наото — после каждого десятка минут рисования он становисла смурнее и смурнее, а сейчас вовсе напоминал чёртую тучу в очках:

— Эм-м-м... Что-то не так, Семпай?

— Н-нет всё... Всё ненормально! Я снова испортил картину...

Смесь разочарования и удивления окутала девушку. Она была столь уверена в художнике, что услышав, даже издеваться не стала. Нагаторо подбежала к мольберту и взглянула на рисунок. Её лицо озарила довольная улыбка, а с души упала внезапная тягость.

— Но по-моему всё... Хорошо? Нет?

На бумаге застыла точная копия Нагаторо с задорной, яркой улыбкой. Чёрно-белая девушка из графита сидела на стуле и мотала ногами. Снова Семпаю каким-то чудом удалось передать эмоции и движение рисунком — картинка из смеси серого будто жила и цвела, будто обладала цветом. И Нагаторо задалась резонным вопросом: что же не угодило Художнику в этой довольно крупной картинке её великой и прекрасной?

Наото ответил резко: — Всё не так! Я снова куда-то спешил, наделал кучу ошибок и смешал стили. Нет бы в одном рисовать... — он всецело загрустил, чем очень удивил. Девушка присмотрелась к рисунку и правда увидела некоторые огрехи — но то лишь линии выходили за границы.

— Где? Я ничего не вижу.

— Вот, — ткнул пальцем, — руки и ноги в разных стилях, туловище тоже! Ужас... Только лицо мог нарисовать красиво.

— Д-думаешь?

— Я смог передать твою милую улыбку, но тело... — Нагаторо вспыхнула, как спичка, хотела начать издеваться обзывать извращенцем, но он всё не останавливался! — Не смог я передать всю красоту твоего тела на рисунок, позор! Ноги линиями одной толщины, руки другой... Увидел бы Сенсей — засмеял! У меня был такой редкий шанс, а я его потерял...

Наото разразился негодованием, пока за его спиной стояла краснеющая девушка. Та старалась, но не могла понять, как этот хикки-худржник-мангака-тихоня-без-стиля делает ей комплименты, да невзначай, между строк. Нагаторо не смогла вставить и слова, не успела, ведь Наото сорвал лист с планшета и свернул в тубус. — Я сожгу это...

— Чего-чего?! — свёрнутый в трубку рисунок резко пропал из его рук, — Сжечь?! Пироманьяк-извращенец!

— Э-э?

— Не э-кай мне тут, извращённый Семпай! Я заберу рисунок себе.

— Но он же плохой! Я могу и лучше! В следующий раз точно...

Нагаторо прервала: — Никто не говорил, что я ещё раз буду тебе позировать! И вообще, всяко лучше, чем меня сжигать...

— Но там нет твоей красоты, это почти пустой рисунок!

Нагаторо развернулась на пятках и подняла свою сумку. Щёки горели и выносить оного больше не было сил: — Изврат! Жуть!— она выбежала из клуба рисования громко хлопнув дверью. По коридору разнёсся звук удаляющихся шагов.

Наото остался на месте, унимал разбушевавшуюся душу творца. Давно он не испытывал такого, давно не говорил на языке искусства, и давно не рисовал картины так быстро — казалось, будто время кончится и всё: небо упадёт на землю. А на самом деле лишь бесполезно спешил, чем угробил прекрасный шанс... Однако всё думал «День хороший, или плохой?», ведь: «Неужели ей понравилось?»

3

По коридорам нёсся небольшой, алый ветер. Когда от дальнего корпуса второго этажа отделили десятки классов и несколько лестниц, она остановилась. Прохладная стена стала опорой Нагаторо — слишком уж вторая встреча, или же первая полноценная, выдалась насыщенной. Она развернула рисунок и взглянула на искусство, на самобытный, хаотичный стиль, который сложился в её образ и подарил момент, когда две Нагаторо смотрят друг на друга. Ей очень нравилось, ведь радовал не только сам факт быть запечатлённой на бумаге умелым мастером, а и то, что она держит это в руках — её рисунок ей принадлежала.

Нагаторо не могла даже подумать о произошедшем. Планировала всякое — если придёт в клуб, а там окажется не один лишь Семпай, что должно было произойти с большей вероятности, то отдаст наушники, спросит о манге и уйдёт, ожидая следующей встречи и шанса для диалога. Однако вышло совсем иначе, кругом наоборот! Мало того, чудный Хачиоджи Наото оказался интересным человеком, над которым можно забавно подшучивать, так ещё и ушла с подарком. И хоть он говорил, что рисунок не удался, не была передана её «красота», но...

— Блин, забыла отдать наушники! — Нагаторо хлопнула по карману юбки, обнаружив одну из целей своего визита в арт-клуб. Однако, побудет горе художник без музыки ещё один день: девушка свернула рисунок в трубку и пошла к выходу из школы. Больше она туда ни ногой, ведь снова начнутся «твоя милая улыбка», «твоя красота»; какие-то слова о её ногах и руках. Это было слишком смущающие и неловко даже для неё, уверенной в себе девушки, а для хикки в толстых очках тем более. Но, всё же, решила.

Завтра. Вернётся завтра.