Старый особняк дышал сыростью и временем.

Трещины ползли по стенам, как паутина. Воздух был густым, будто заперт десятилетиями, и только тёплый дым сигары рассекал эту тяжесть, вьясь над кожаным диваном.

Жалящий лежал, закинув одну ногу на подлокотник, будто отдыхал в своей спальне, а не в зале, где вершились человеческие судьбы.

На нём была грубая, шершавая маска скорпиона — матовая, с выгнутыми клешнями, и изогнутый хвост тянулся вверх, как кнут, замерев над его головой.

Он приподнял маску двумя пальцами — брезгливо, будто ему надоело собственное лицо, — и сделал глубокую затяжку сигарой. Кончик загорелся, осветив его щёку, испещрённую ожогами.

— Щипящий уже отправился туда? — спросил он странным, натужным голосом, будто шипел и сипел одновременно. — Этот новенький слишком рвётся, как будто боится, что его забудут.

Голос не отразился от стен — комната будто глотала звуки.

С другого конца длинного дивана Пищащий полулежал, свернувшись в клубок, словно в коконе из собственных мыслей. Его тонкая фигура была завернута в длинный, потёртый плащ с прорезями для рук, как крылья.

На лице — маска летучей мыши, чёрная, гладкая, с вырезанными узкими глазами и крошечными ушами. В тишине слышалось его дыхание — короткое, учащённое.

— Уже как несколько дней, — ответил он, и его голос прошелестел по комнате писклявым, хлюпающим шёпотом, словно кто-то сдавливал воздух в трубочке.

— Щипящий слишком… энергичен. Знаешь, как новички стараются: шипят, трясутся, хотят показать себя. Думает, что если выпустит кишки пятерым — получит признание.

Он засмеялся. Смех был мерзким, зубастым, будто крыло попало в вентилятор.

Жалящий промолчал. Пепел упал ему на грудь, и он не потрудился его стряхнуть.

— Скоро узнает, что в этом деле дело не в крови, а в… взгляде, — протянул он с ленцой.

— Ага. — Пищащий начал покачиваться взад-вперёд, как будто чувствовал музыку, которую слышал только он. — Я смотрел, как он выходит. Он боялся. Но делал вид, что не боится. Ха-ха. Вот смешной, как и все раньше.

Он повернул голову к потолку, где из одной из трещин медленно капала вода.

— А как ты думаешь, Наблюдающий уже знает?

Это имя моментально остановило воздух в комнате. Даже слабый шорох дыма показался тише.

Жалящий хмыкнул.

— Наблюдающий знает всегда. — Он потушил сигару о подлокотник, оставив чёрный след, как метку.

— Ты просто не узнаешь, что он знает — пока не станет слишком поздно.

И как будто по команде — дверь отворилась.

Но не с треском, не с грохотом. Она просто распахнулась бесшумно, будто сама приняла решение.

Он вошёл.

Ростом чуть выше обычного человека, одетый в длинный серый плащ, как у чиновника или библиотекаря. Ни одного звука при его шаге.

На лице — маска совы. Белая, словно кость. Огромные чёрные глазницы. Ни эмоций, ни взглядов.

Он не смотрел — он уже видел.

Наблюдающий.

Пищащий перестал двигаться.

Жалящий медленно выпрямился на диване и поправил воротник.

Наблюдающий прошёл мимо, не удостоив их ни слова.

Он остановился у стены, на которой не было ни окон, ни дверей, и… просто встал.

И начал смотреть.

Плечи Пищащего вздёрнулись.

— Интересно… кого он смотрит? — прошептал он, как ребёнок под одеялом.

Жалящий не ответил.

Жалящий провёл ладонью по шершавому подлокотнику дивана, будто вытирая невидимую пыль, и, не отводя взгляда от фигуры у стены, выдохнул с ленцой:

— Ну привет, Наблюдающий… Ты, как всегда, молчалив.

Он слегка склонил голову, будто отдавая странную, насмешливую честь.

— Какие-нибудь новости поступали от него?

Сова не шелохнулась. Ни один мускул, ни один кивок — только два тёмных, круглых провала глазницы, которые, казалось, впитывали не просто образ, а саму суть всего, что происходило.

Никакого отклика.

Пищащий зашевелился на своём конце дивана, закинул ногу на подлокотник и мелко задрожал, как от холода или нетерпения. Он зевнул, демонстрируя острые, неестественно белые зубы, и хихикнул с ноткой раздражённой детской капризности.

— Значит, нет, — заключил он, делая вид, будто обиделся.

— Он никогда не говорит. Только смотрит. Как картина на стене, только живая.

Жалящий вновь приподнял маску, чтобы сделать ещё одну затяжку. Дым вырвался из его ноздрей и губ, вьясь, как живое существо.

— Ладно… — проворчал он, откидываясь глубже в кожаные подушки.

— Нам ещё чёрт знает сколько тут сидеть, пока он не позовёт. Надо как-то скоротать время. Выпьешь с нами?

Он лениво дотянулся до низкого столика из чёрного стекла и достал тёмную бутылку с выцветшей этикеткой. Плеснул рубиновую жидкость в три тонких бокала, один из которых тут же передал Пищащему.

— На. Только не разлей, как в прошлый раз. У меня до сих пор маска в пятнах, — буркнул он, подавая Пищащему бокал.

Тот принял его двумя руками, будто боялся уронить хрупкое стекло.

— Я тогда просто волновался… — проворчал он, но сжал губы, прежде чем договорить. — Впрочем, всё равно.

Третий бокал он поставил на край стола, аккуратно, как ритуальный предмет.

Перед Наблюдающим.

Тот подошёл — без звука, без жеста — и сел в кресло у стены. Оно было обито серым вельветом, с высокими подлокотниками, и скрипнуло под его весом, но сам он остался таким же неподвижным, как и прежде.

Он не потянулся к бокалу.

Даже не повернул голову в его сторону.

Он просто сидел. И смотрел.

Жалящий наблюдал за ним с долей раздражения, которое старался скрыть за показной усталостью.

— Как хочешь, — сказал он глухо. — Тебе ведь не вино нужно, да?

Пищащий, сделав глоток, закусил губу и прыснул.

— Интересно, помнит ли он нас всех — или мы для него, как мухи, мелькающие мимо?

Жалящий фыркнул и потер висок.

— Перестань. Ты начинаешь звучать как Фыркающий.

Пищащий сразу замер, как будто вспомнив кого-то неприятного.

— Он мне никогда не нравился. Постоянно смеялся не в тему. И носил маску хорька. Кто вообще выбирает хорька?..

— Кто-то, кто любит лезть в каждую щель, — пробурчал Жалящий и вновь потянулся за сигарой.

Сквозь трещину в потолке прокатилась тяжёлая капля, шлёпнувшись в глиняную миску в углу. Звук показался громче, чем должен был.

Время здесь текло иначе.

Их было всего трое в комнате, но ощущалось, будто за спинами стоят тени всех остальных.

Випов.

Каждый из них — фигура, завёрнутая в символ, в маску, в роль.

— Думаешь, он вернётся? — тихо спросил Пищащий, прижимаясь к подлокотнику, как к стенке клетки.

— Щипящий? — переспросил Жалящий.

— Нет. Он.

Оба замолчали. Даже воздух показался плотнее.

Наблюдающий медленно повернул голову в их сторону.

Только на секунду.

И этого хватило.

Пищащий поспешно опустил взгляд, будто ослеп на мгновение.

Жалящий крепче сжал бокал, не отводя взгляда.

— Он всегда рядом, — сказал он хрипло. — Даже когда кажется, что его нет.

Скрипнули доски пола — будто кто-то прошёл внизу.

Старый особняк был жив. Он дышал, слушал, смотрел… вместе с Наблюдающим.

И где-то — там, в тени:

пришел он.

Скрипнула тяжёлая, обитая сталью дверь. Скрежет петель словно разрезал вязкий воздух в комнате.

Последним вошёл Фыркающий.

На нём была маска хорька — вытянутая мордочка с блестящими бусинами-глазами, хищная усмешка, замершая в тонком оскале. Маска была тщательно отполирована, отражая мутный свет лампы, как зеркало, в котором нет души.

— Ну что ж… — протянул он с той самой мерзкой, манерной интонацией, от которой у Жалящего даже зубы скрипнули. — Давно не виделись, господа. У него был странный фыркающий голос.

Он остановился в дверях, слегка наклонив голову. Улыбка — или то, что можно было принять за неё — скользнула по его губам, спрятанным за нижним краем маски.

Жалящий закатил глаза, не скрывая раздражения. Его голос прозвучал глухо, словно сквозь сжатые зубы:

— Вот же гнида… — пробормотал он.

— Что? — обернулся Фыркающий, тонко.

— Ничего. — Жалящий развернул к нему только пол-лица, жестом приглашая пройти. — Проходи уж, если пришёл. Пить будешь?

Фыркающий картинно фыркнул, сложив руки за спиной.

— Опять отравить хотите меня? Нет, пожалуй, воздержусь. Я вообще не пью в незнакомых компаниях.

— Ты нас знаешь десять лет, — буркнул Пищащий.

— Именно поэтому и не пью, — Фыркающий подмигнул ему, пройдя к дивану и усевшись по-хозяйски, закинув ногу на ногу. Его движения были странно плавными, почти танцующими, будто он привык жить в ритме, понятном только ему.

Он взглянул на Наблюдающего и вскинул бровь:

— О, Наблюдающий. Привет. И тебе не хворать. Как жизнь?

Наблюдающий, как и прежде, не ответил. Он даже не кивнул. Только неподвижный взгляд — прямой, ровный, немигающий.

Фыркающий прижал ладонь к груди, как бы пародируя тронутую вежливость:

— Понятно… — вздохнул он, откидываясь назад. — У меня всё так же. Бесконечное ожидание конца света. Или хотя бы конца проекта.

— Ладно, — Пищащий выдохнул, подставляя бокал на стол. — Раз все в сборе… предлагаю наконец поговорить о насущных проблемах.

Они сдвинулись ближе, сели на один длинный, обитый тёмной кожей диван, как заговорщики в старинном театре.

Фыркающий щёлкнул пальцами:

— А где Щипящий? Я думал, он тоже будет.

Пищащий пожал плечами, неловко поёжился.

— Тебе не докладывали? Его отправили на проверку. Он же новичок, вот и пошёл посмотреть, «что как». Мы ещё не знаем, вернётся ли.

— Ясно. — Фыркающий слегка улыбнулся. — Он был слишком… деятельным. Всё рвался быть полезным. Это обычно плохо заканчивается.

Жалящий провёл ногтём по обивке дивана, оставляя тонкий след.

— Итак, — Пищащий обвёл взглядом всех присутствующих. — Как вы все знаете, Совет готовит проект «Созданных». Их цель — заменить всех. Искусственные, управляемые, бесчувственные… Если они завершат проект — нам всем не сдобровать. Нужно что-то предпринять. Идеи?

Фыркающий вальяжно потянулся:

— Что если отключить их питание и облить убежище кислотой? Я слышал, раньше это сработало.

Жалящий хмыкнул, потянулся за сигарой, щёлкнул зажигалкой, и плотный дым поднялся к потолку.

— Это исключено. Когда проект только начинался, у них был один случай — они создали Прототип. Тогда он сорвался, убил пару человек и покалечил охрану. Его остановили кислотой. Но теперь… — он сделал глубокую затяжку. — …теперь у них есть защита от кислоты. Мы знаем это наверняка.

Дым вытек из его ноздрей, как пар из драконьей пасти.

Все замолчали. Воздух сгустился.

Наблюдающий медленно поднялся, подошёл к столу и вытащил из-под карты тонкий, гравированный штифт. Он указал на один из секторов в юго-западной части схемы. Там находился один из складов энергоядер, питающих большую часть инфраструктуры убежища.

— Ты уверен в этом? — Пищащий прищурился. — Если мы уничтожим это — пропадёт всё. Всё, включая наши убежища, наши архивы… даже доступ к старым протоколам.

Наблюдающий не ответил. Он только смотрел.

Фыркающий щёлкнул языком:

— В целом… — сказал он медленно, — …его идея не так уж и плоха. Да, мы потеряем многое. Но и они потеряют всё. Это будет обоюдоострый удар. А может, и единственный шанс.

Все посмотрели на Жалящего. Даже Наблюдающий, казалось, повернулся к нему чуть ближе.

Жалящий долго молчал. Его пальцы крутили сигару, уже догоревшую наполовину.

— Ох… — выдохнул он. — Ладно, ладно. Я с вами. Но вы же понимаете… Он уже давно это замышляет. Он знал, что однажды всё дойдёт до такого.

Он раздавил сигару в пепельнице, и металл заскрипел под давлением его пальцев.

Тишина накрыла комнату.

А за её стенами — где-то в глубине, за трубами, бетонными арками и слоями гнилой стали — уже шевелились тени, ведомые тем, чьё имя не произносили вслух.

И за этим, как всегда, молча наблюдал тот, кто не нуждался в словах.