Я и мой брат родились в нищей семье. Я старше него на пять лет. Наш дом — если это вообще можно было так назвать — был ветхий, с дырами в стенах и запахом плесени, который въедался в кожу, как память о прошлом. Наши родители…

Нет, я не могу назвать их родителями.

Они были всего лишь людьми, у которых мы случайно появились. Их мир — мир таблеток, шприцов, бесконечных ссор и темноты. Каждый вечер они возвращались домой, словно призраки. Или монстры. А иногда — и то, и другое.

Мама… всегда с потухшими глазами. Папа — с руками, которые пахли кровью и спиртом.

Я защищала его.

Я всегда защищала его.

Моего младшего брата. Моё солнце среди этого смрада.

— Не смотри, Наото… — шептала я, когда папа снова поднимал руку на мать. — Смотри на меня. Только на меня.

Он прятался за моей спиной, уткнувшись в мои лопатки, дрожал, а я… сжимала кулаки. Пусть маленькие, но я думала: если в этот раз он ударит Наото — я укушу, царапну, вцеплюсь в горло, но не дам!

Я слышала, как мама кричит за стенкой, слышала звук разбитого стекла. Иногда её стоны… иногда — полную тишину.

Худше всего — тишина. Потому что это значило, что всё уже случилось.

— Акано… — Наото шептал, — я боюсь…

Я обнимала его. Гладила по голове.

— Я с тобой, слышишь? Я всегда с тобой. Не бойся, всё в порядке, сестра рядом.

Иногда мне казалось, что я уже взрослая. Мне было всего девять, но я чувствовала себя матерью, отцом, стеной и щитом. Я не могла плакать. Не имела права. Если я заплачу — он испугается ещё сильнее.

А когда они оба были под дозой — всё было особенно опасно.

Мама могла смеяться, как клоун, а потом внезапно швырнуть чашку в стену. Папа шептал странные вещи, подходил к нам ночью, подглядывал, и я закрывала собой брата даже во сне.

Я научилась спать вполглаза.

Я научилась слышать шаги по скрипучему полу ещё до того, как он входил в комнату.

Я знала, когда нужно тихо выскользнуть с братом на улицу. Знала, как отвлечь папу, как спрятать нож, как поджечь мокрые тряпки, чтобы дым вызвал соседей. Я знала слишком многое для ребёнка.

— Акано, — сказал он однажды, когда ему было шесть. — Когда мы уйдём отсюда?

Я посмотрела на него. Глаза, в которых ещё теплилась надежда.

— Скоро, Наото… Обещаю.

Я солгала.

Но ведь тогда мне казалось, что если я скажу это достаточно громко и уверенно — это станет правдой.

Что если я поверю — реальность поддастся мне, и мы действительно выберемся.

Но вместо этого…

Всё стало только хуже.

Мы с Наото начали голодать всё чаще.

Раньше мы хоть как-то справлялись — подбирали просроченные продукты с мусорных баков у магазинов, иногда мне удавалось выменять что-то на мелкие услуги: постирать бельё, прибраться в старом подвале у одинокой бабушки, почистить двор.

Но теперь…

Теперь еды не было совсем.

Иногда мы не ели по два, а то и по три дня. Я чувствовала, как желудок сжимается в болезненный ком, как перед глазами всё плывёт, но хуже всего было слышать его голос.

— Сестричка… животик болит… — Наото шептал, держась за бока, и в его глазах были слёзы.

И тогда я просто молча отдавала ему всё, что у меня оставалось. Даже если это был последний чёрствый кусок хлеба, украденный с заднего дворика пекарни или добытый честным трудом.

Я заставляла себя улыбнуться:

— Держи, Наото. Видишь? Сегодня у нас пир. Настоящий. Только для тебя.

Он ел медленно, как будто боялся, что кусочек исчезнет, если он дотронется до него слишком резко.

— А ты? — спрашивал он. — Ты не хочешь?

Я махала рукой.

— Уже поела. Пока ты спал, — врала. — У меня животик полный до краёв.

Он смотрел на меня недоверчиво, но кивал. Он верил мне. Потому что хотел верить. А я держалась. Потому что не имела права сломаться.

Моё тело слабело. Грудь сжималась от боли, но я продолжала искать хоть какие-то подработки. Мыла полы, таскала мешки, убирала мусор, присматривала за чужими детьми. Всё, лишь бы он ел.

Но однажды всё изменилось.

В одно утро, как по команде, все начали мне отказывать.

— Прости, Акано… — сказала та самая бабушка с подвешенным у крыльца чайником. — Мне больше не нужно ничего. Уж извини…

— Я тебе уже вчера дал работу, — пробормотал грузный продавец с мясного ларька, не глядя мне в глаза. — Не могу каждый день.

— Мне самой тяжело, девочка, — сказала женщина, которая обычно оставляла мне за уборку монетку. — Возвращайся… когда-нибудь.

Я стояла посреди улицы.

Сырой, пустой. Листья кружились под ногами, и ветер бил по лицу, будто природа сама толкала меня прочь. Я смотрела на закрытые двери, на лица, отворачивающиеся от меня, и не понимала.

Почему? Что я сделала не так? Почему все отвернулись?

Вернувшись домой — если этот обугленный сарай можно было так называть — я увидела Наото, лежащего, свернувшись калачиком, и дрожащего.

— Акано… — он прошептал. — Я больше не могу…

Я села рядом, обняла его, и впервые за долгое время почувствовала слёзы.

Они жгли глаза. Горячие, обидные. Но я сдерживалась до последнего, пока он не уснул, сжимая мою руку.

Я сидела в темноте и думала:

Я должна что-то сделать. Любой ценой. Пусть даже самой страшной. Пусть даже если придётся переступить черту.

Я стиснула зубы.

Моё сердце разрывалось, но разум начал искать выход.

Это был тот вечер, когда я впервые поняла: чтобы спасти брата, я должна стать сильнее. Не доброй. Не хорошей. А сильной. Потому что мир не спасает добрых. Он спасает сильных.

Я связалась с плохой компанией.

Нет, не сразу. Всё начиналось с обычной фразы на рынке:

— Хэй, девочка, хочешь немного подзаработать? Без труда. Легко и быстро.

Я посмотрела на них. Подростки, как и я. Изодранная одежда, грязные пальцы, пустые глаза. Их было трое — сначала трое.

Но рядом с ними было что-то ещё. Что-то, что я узнала в себе: голод, отчаяние и ненависть к миру.

И я согласилась. Не потому что хотела, а потому что у меня не было другого выхода.

Сначала мы крали у зазевавшихся покупателей. Сумки, кошельки, куски рыбы прямо с прилавков. Потом — у стариков.

Мы не выбирали.

Инвалиды, пожилые, даже дети.

Мы забирали всё. Иногда на виду, иногда скрытно. А если замечали — били. Иногда камнем, иногда ногами.

Я была частью этого.

— Мы делим всё поровну, — сказал мне однажды их лидер, Ицуро, худощавый парень с ястребиным взглядом и скалящейся усмешкой. — Пока ты с нами, ты не голодаешь.

И я не голодала.

Я впервые за много месяцев смогла купить настоящую еду.

Куриные крылышки. Овощи. Настоящие фрукты. Даже пригоршню риса и немного мяса.

Я почти бежала домой, чуть не уронив пакеты.

— Братик! — влетела я в хибару. — Сестричка сегодня заработала много денег и принесла кучу вкуснятины! Идём!

— П-правда…? — он приподнялся с матраса, у него под глазами были синяки, кожа бледная.

— Правда. Устроим пир. Настоящий.

Я разложила всё на наш крохотный стол, едва покрытый ветхой тканью.

Такояки, онигири, картофель, даже немного сладкого рисового пирога. Наото смотрел с широко раскрытыми глазами.

— Это… всё для нас?

— Всё для тебя, — улыбнулась я. — Ешь, пока горячее.

Он ел с таким аппетитом, что у меня сжималось сердце.

Он ел и смеялся.

— Такояки! Акано! Это… это лучшее, что я пробовал!

— Правда?

— Ага! А ты ешь тоже!

— Я ем. — Я соврала. Взяла один онигири. Остальное — ему.

Он заслуживал.

Мы смеялись. Тогда… я почти поверила, что всё будет хорошо. Что всё ещё можно исправить.

Но потом пришёл тот день.

Мы с группой совершили крупную кражу: проникли в склад, унесли кучу еды, металлолома и даже немного денег. Всё шло гладко. Мы разделили добычу, как всегда, и я вернулась домой, прижимая к груди сумку.

— Наото! — позвала я, — Я принесла…

Он выскочил из угла, весь счастливый.

— Акано! Сестра вернулась! Я так скучал…

Но в тот момент, когда я бросилась его обнять, за моей спиной послышались шаги.

Десять. Десять человек.

Те, с кем я крала. Те, кому доверяла. Те, с кем делила пищу.

— Чего вы… — начала я, но они молча вошли. Улыбки исчезли. Их глаза были чёрными, пустыми.

— Где деньги, Акано? — Ицуро подошёл вплотную. — Где настоящий улов? Мы знаем, ты спрятала часть.

— Что?.. Я… нет, я принесла всё, как всегда…

— Врёшь. Мы же тебя видели.

Я обернулась к Наото.

— Сестра? Что происходит?

— Ничего. Всё хорошо. Уходите. Пожалуйста.

— Лучше бы тебе отдать, — прорычал один из них и ударил меня в живот.

Я рухнула на пол.

— Оставьте нас! У нас ничего нет!

— Зато есть он, — сказал кто-то.

И они набросились на моего брата.

Наото не успел даже вскрикнуть. Первый удар — в грудь. Второй — в живот.

Я закричала, бросилась к нему, пыталась заслонить собой, но меня отбросили. Я слышала, как он звал меня сквозь хрипы.

— Сестра…

Они наносили удары. Раз за разом. Ножи, кулаки, ноги.

Я орала. Плакала. Била их ногтями, как зверь.

Бесполезно.

Они ушли, оставив только хаос.

— Они убили родителей, — я даже не почувствовала, как. Мне было всё равно.

А вот Наото…

Ему нанесли 28 ножевых ранений.

Я держала его на руках. Он задыхался, хрипел. Его кровь была на моих ладонях, на моих губах.

— Н-не… нет… брат, нет…

— Сестра… — он выдохнул, плюнув кровью. — Я… лю-блю т-теб-я…

Он умер.

И я сломалась.

Я впервые по-настоящему зарыдала. Как проклятая. Как зверь. Как никто никогда.

Я кричала, пока не сорвала голос. Дрожала, пока не потеряла сознание. И, обнимая его холодное тело, уснула.

Утром я проснулась от шороха.

На пороге лежало письмо.

Пожелтевший лист с рваными краями.

“Если ищешь мести — иди в Проклятый лес.”

Я знала о нём.

Легенды о том, как туда входили и не возвращались.

Как исчезали целые семьи. Как в чаще шепчет само проклятие.

Но мне больше нечего было терять.

Я пошла. Сначала шаг. Потом другой.

Снег хрустел под ногами. Ветер выл.

А тень наблюдала.

Когда я заметила её, я повернулась — спокойно.

Но потом побежала.

Она следовала за мной. Беззвучно. Неотвратимо.

Я пряталась. Сердце колотилось. Кажется, я оторвалась.

Но потом —

БАЦ.

Всё потемнело.

Я очнулась в светлой комнате.

Передо мной стояли восемь человек. Они были в чёрных формах, с повязками и холодными взглядами. Один из них, высокий мужчина, который сказал:

— Ты очнулась. Тебя нашли у Врат.

— Кто вы?.. Почему вы меня ударили?..

— Мы — Совет Восьми. Хранители баланса.

— Мне не нужен баланс! — закричала я. — Мне нужна месть! За брата! Я… умоляю… пожалуйста…

Я рухнула на колени.

— Пожалуйста… сделайте меня сильной… дайте мне шанс… хоть один…

Они переглянулись.

Тот же мужчина кивнул.

— Мы поможем. Но ты станешь нашей. Без слов. Без воли, без желании. Только долг. Только приказ.

Я кивнула, не колеблясь.

— Согласна.

— Тогда готовься. Ад только начинается.

Так я и тренировалась.

Год за годом.

Стирая свою старую душу, зарывая прошлое.

Я училась убивать.

Я училась выживать.

Я становилась оружием.

Потому что больше у меня не было ни дома.

Ни брата.

Ни сердца.

Осталась только цель.

Месть.