Я родился в начале девяностых годов.

Меня назвали Рэнсу. Имя выбрал отец. Он говорил, что это слово в древнем языке означало “тот, кто идёт вперёд, даже когда нет дороги”.

Мне было всё равно. Мне нравилось, как оно звучит, когда мама звала меня ужинать:

— Рэнсу! Помой руки! Мы уже за столом!

Мы не были богаты. Наш дом стоял на краю посёлка, в низине у реки, и с крыши можно было увидеть поле, где паслись лошади. Стены в доме были деревянные, со скрипучими полами и стенами, но тёплые — отец всё делал сам: полки, стол, даже детскую кроватку.

По вечерам мы играли в настольные игры.

Мама ставила чай с лимоном и вареньем, отец раскладывал карты.

Когда я выигрывал — он всегда хмурился нарочно и говорил:

— Что за проклятый тактик ты вырастешь, а? Мне аж страшно.

Мама хихикала, щекотала меня за щёку и шептала:

— Он просто не умеет проигрывать.

Каждое воскресенье мы с отцом ходили на рыбалку.

Он будил меня когда ещё солнце не встало:

— Вставай, солнышко ещё не успело проснуться, а мы уже идем на охоту.

Я помню, как босыми ногами пробирался по росистой траве, держась за его тёплую руку. Мы сидели у воды, и он учил меня терпению. Рыба иногда не клевала целый час, но он говорил:

— Самое ценное — не улов, а тишина рядом с тем, кого ты любишь.

А по субботам…

По субботам — был мой день. Утром, с подушкой в руках, я мчался в гостиную, бросался на диван, и включал телевизор. Шоу про Соника начиналось в восемь ноль-ноль. Я знал это как заклинание.

— Бегает как ты, — хмыкал отец, проходя мимо. — Только без тапок.

Так шло всё… пока не родилась Нао.

Моя младшая сестра.

У Нао было всё.

Она была чудо как хороша — с первого дня.

Светлые волосы, как у мамы в юности. Глаза, как озеро в жаркий день — глубокие, сияющие. А голос… голос — как у певчих птиц, которых я когда-то слышал в роще за рекой.

Она была и умницей, и красавицей, и даже плакала “красиво” — мама так и говорила.

— Ты посмотри на неё, — улыбалась мама, — у неё личико как у куколки!

— Принцесса наша, — шептал отец, — прямо с небес упала.

А я? Я был просто ребёнком.

Ни особой внешности, ни блестящего ума, ни таланта.

Просто — я. Рэнсу.

С тех пор как Нао появилась, меня словно подменили.

Отец больше не звал на рыбалку, мама не читала сказки, даже за столом — я стал тенью.

— Мама, я хочу кушать… — сказал я однажды, осторожно заглянув в кухню. Она держала Нао на руках, качая её, убаюкивая.

— Иди приготовь себе что-нибудь, ты ж не маленький уже, — сказала она, даже не взглянув на меня.

С тех пор я ел в тишине. Часто — холодную кашу со вчера, иногда просто хлеб с водой. Но я не жаловался. Я был старшим братом. А старшие — терпят.

— Папа, сыграем в настольные игры? — спросил я как-то, надеясь, что, может быть, он вспомнит. Мы ведь раньше играли каждый вторник…

— Какие ещё настолки? У Нао через месяц день рождения, мне не до твоих глупостей.

Он отвернулся.

Через пару дней мою комнату заняли.

Поменяли обои. Перенесли туда кроватку. Повесили на окна розовые шторы.

— Ты же понимаешь, она младше, ей нужнее, — сказала мама, подводя меня к кухонному дивану. — Тут будешь спать. Уютно ведь, правда?

Я кивнул. А куда мне деваться?

— Пап, почему ты меня не разбудил на рыбалку? — спросил я в воскресенье. Я проснулся сам — в кухне уже пахло тертым чесноком и жареной рыбой. Я проспал… и остался один.

— Я начал брать Нао. У неё, в отличие от некоторых, хорошо получается. Да, солнышко? — он обнял её, и она прижалась к его боку.

— Да, пап, — хихикнула она, и показала мне язык. Потом скрестила пальцы и показала “осёл”, как в одной детской передаче.

— Папа, она меня дразнит…

— Не будь как девка. Я ничего не видел. И даже если и правда сделала — ты заслужил.

Я отвернулся. Во мне что-то стало тускнеть.

— Мам, пап, может, хоть Соника посмотрим? Он вот-вот начнётся… — умолял я.

— Нам сейчас не до этого, — бросила мама, стирая платьице Нао.

— Верно, — отрезал отец.

— Мам, пап, пожалуйста, — Нао тихонько потянула их за руки. — Может, с ним пойдём посмотрим?

— Зачем, малышка? Не стоит, — улыбнулась мама.

— Да и правильно, — кивнул отец.

— Ну ладно, — пробормотала она.

Я подошёл к отцу, схватил его за футболку.

— Папа, пожалуйста, пойдём, ну пожалуйста…

Удар.

Я не понял сразу. Лишь потом — боль.

Я упал на пол, заплакал.

Отец стоял надо мной с каменным лицом.

— Достал уже со своим Соником!

Нао подбежала ко мне:

— Братик! Ты в порядке?

Она протянула руку. Хотела коснуться меня.

Но я, сквозь слёзы и гнев, ударил её по рукам.

— Ненавижу тебя, Нао!

Если бы только ты не родилась…

Я бы жил, как раньше! У меня была идеальная жизнь, а ты всё испортила!

Я убежал. Закрылся в кухне. И больше никого не звал.

День рождение.

Никто не поздравил.

Никаких тортов. Никаких слов. Даже взгляда.

Нао сидела с родителями, рисовала. Мама пекла пирог — не для меня.

Я вышел на улицу.

На последние деньги, что я скопил, помогая на рынке, я купил маффин. Маленький, полупросроченный. Но мой.

Сел на скамейку. И начал петь шёпотом:

— С днём рождения меня… с рождением Рэнсу… с рождением… меня…

Я съел его. Один. В тишине. Внутри что-то стыло.

Поздно вечером я вошёл в ванную.

Вода была розовой.

Нао лежала в ванне, глаза её были открыты… и не моргали.

Живот — вспорот. Кровь стекала в воду, окрашивая её, как чернила в чашке.

— Н-Нао… — я вскрикнул, бросился к ней. — Нао!!!

Моя рука дрожала. Она была холодна.

На полу — записка.

Я начал читать. Сначала шёпотом. Потом вслух.

Братик… если ты читаешь это… значит, я наконец решилась.

Прости меня, что забрала всю любовь родителей.

Я не хотела.

Надеюсь, теперь ты будешь счастлив.

Это мой подарок тебе на день рождения.

Прости меня за всё.

С любовью — твоя сестра, Нао.

Я закричал. Заплакал. Я звал родителей, не понимая, что делаю.

Они ворвались. И увидели.

— Что ты сделал?! — закричала мама.

— Ублюдок! — отец схватил меня.

Я пытался объяснить. Показывал записку.

— Это не я! Это не я! Она… она сама… там письмо… прочитайте!!!

— Молчи, изверг! — ревел отец.

Он начал бить. Сначала руками. Потом ногами. Потом ремнём.

Мама кричала, что я чудовище. Что я изуродовал их ангела.

Я кричал. Сдачи дать не мог.

Я сильный, но тогда — я был просто ребёнком.

Они рвали мне волосы. Я не помню, когда это началось — до или после. Помню только боль.

В какой-то миг я понял: если не сбегу — меня убьют.

Я вырвался. Побежал. Обернулся — они неслись следом, крича:

— Вернись, тварь! Мы вызовем полицию!

— Ты в розыске! Ты больше не сын нам! Исчезни!

Я скитался. Жил в подвалах. Воровал хлеб.

Прятался от полиции.

И каждый день — тренировался. Я делал отжимания, бегал, тренировался на деревьях, бил по камням.

Я должен был стать сильным.

Чтобы никто больше не отнял у меня право быть живым.

Записку Нао я сохранил.

Я читал её каждую ночь.

И ненавидел.

Ненавидел тех, кто получает всё просто так. Без боли. Без крика. Без борьбы.

Однажды меня нашёл человек.

В черном.

Он сказал:

— Тебя ищут. Но я вижу в тебе не преступника. Я вижу в тебе силу.

Он был из Совета Восьми.

Я пошёл с ним. И впервые — почувствовал, что кому-то нужен, спустя столько времени.