Вернувшись домой, я упал на кровать и только на мгновение позволил себе сомкнуть глаза. Когда снова их открыл, то оказалось, что вырубился на несколько часов. За окном, окончательно, по серому, рассвело. Очнулся слабым, скованный холодными простынями. Поспешил укутаться в них, как в паранджу, оставив открытым только пару мутноватых глаз, омываемых черными синяками. Только после горячего душа мне немного полегчало.

Диск затаился там, где я его бездумно бросил по прибытии — на тумбочке. Я решил, что его стоит припрятать, и потому переложил его в один из ящиков под кроватью, между стопками с одеждой, до тех неизвестных времен, когда буду знать, что с ним делать.

Я пребывал в такого рода умонастроении, когда вещи, что еще недавно казались мне достойными внимания, теперь же не имели в моей системе ценностей никакого смысла. Несколько часов я бездумно пролежал на кровати, пытаясь прочитать нечто содержательное в тенях на потолке, и где-то на фоне произошло несколько вылазок за питьевой водой на кухню и ее последующей утилизацией из организма.

Кажется, в пасмурные дни по-особенному тихо, как-то даже тревожно беззвучно, и потому такую тишину особенным образом беспокоят неожиданные звуки. Совсем из другого ансамбля ощущалась эта мелодия на моем телефоне, ни на что не претендующая, кроме как на то, чтобы меня выбесить.

Игруля позвонила и радостно сообщила о том, что Аня очнулась. Собравшись, я сразу поехал в больницу. Когда зашел в палату, то первым делом увидел Игрулю, которая сидела на краю койки. С моего ракурса смотрелось так, словно Аня прячется за ней от меня. Она сидела неподвижно, примкнув к изголовью койки и сложив руки перед собой. Ее туманный взгляд, был безыдейно направлен в пространство и, скорее всего, растворялся в ее собственных мыслях.

Единственное слово, словно стыдливый вор, тихонько выскользнуло из ее тоненького рта, когда я подошел к ней и начал задавать прозаичные вопросы о ее самочувствии.

— Нормально.

В палате было невыносимо душно, и я поспешил прильнуть к зарешеченному окну. Безнадежно тянулся лицом у узенькой форточке у потолка. Игруля подошла ко мне и сказала вполголоса:

— Врач сказал, что ничего страшного.

Я только кивнул в ответ.

Кажется, разговор не клеился, и нахождение в этой палате становилось для меня все более тягостным, так что на слова медсестры о том, что пациенту покой необходим, я отреагировал с излишним пониманием и сразу поспешил уйти. На выходе слышал, как Игруля капризничает, сопротивляется. Как только покинул больницу, сразу же закурил на знакомом крыльце, и в тот же момент, когда я затушил бычок в урне, меня догнала Игруля. Мы вместе поплелись на остановку.

— Ты… уже знаешь? — Спросила меня Игруля, пока мы дожидались автобус.

— Ты о чем?

— У нее утром был следователь…

— Теперь знаю.

Автобус подъехал к остановке и учтиво открыл для нас свои двери. Мы зашли внутрь и встали у окна.

— Он спрашивал ее о том, знает ли она нападавшего…

Я безучастно кивал.

Неохотно мне давалась маска заинтересованности. Все равно, ничего нового для себя не узнаю. Честно, хотелось забыть весь этот кошмар. За окном размывало городскую панораму.

Игруля все никак не решалась что-то сказать—

— … что это она…

— Что… она?

Двигатель автобуса завыл, совсем не было возможности что-либо услышать. Когда я нашел момент, чтобы переспросить, то Игруля замялась, бросила мне, чуть ли не шепотом “потом”.

И только, когда мы доехали до нужной остановки, вышли и пошли прочь от суетливого пятачка, мимо ларьков, сквозь подземный переход, и наконец-то оказались на безлюдной снежной тропинке, что пересекала мертвый газон—

Игруля, что шла впереди, повернулась ко мне, и показала мне… свои слезы.

— В тот день она попыталась… себя убить.

Всеми силами она пыталась сдержаться, но ее голос предательски дрогнул на последнем слове. Я только неловко потупил глаза и как-то, к своему удивлению, увлекся бордюром, которых на весь мир — миллионы миллионов.

***

Вернулся домой.

Скинув с себя верхнюю одежду, упал на диван и протяжно выдохнул. Я уже совсем ничего не понимаю. Это невозможно логически объяснить. Никто на Аню не нападал. Была попытка самоубийства. Аня хотела себя убить. Это можно принять за правду, если вычеркнуть из логической цепочки то, что я знал, и что видел собственными глазами. Вопрос же в том, позволительно ли мне верить собственным глазам?

Эта мысль поспевала за настоящим. Я ехал на автобусе домой, возвращаясь с больницы, и все складывалось таким образом, что я должен был пропустить свою остановку и доехать до конечной, но, вместо того, мой взгляд, погруженный во внутренний мир, одержимо прозрел. Я растолкал недовольных пассажиров и прильнул к холодному окну мерзлыми пальцами.

— Откройте дверь… — Кажется, я сказал недостаточно громко и потому, чуть ли не закричал истерично: — Дверь откройте!

Меня выпустили из железной коробки. Я медленно и неуверенно шел до тех пор, пока—

Не коснулся стены школы—

Которую собственными руками сравнял с землей.

— Невозможно.

Я наделся на то, что когда коснусь школьной стены, то она сдуется подобно цирковому шатру или развеется, как мираж, но — нет.

— Это невозможно.

Предположение о том, что школу успели восстановить за эти дни — не выдерживает критики. Невозможно построить новую школу за столь короткое время. Кроме того, если приглядеться к стенам, то больно бросается в глаза потрепанность бледно-кремовых кирпичей, чернота цемента в швах, и зеленоватость пятен от дождевых потеков. Нет сомнений в том, что это здание стоит здесь уже несколько десятилетий, каким оно было до того, как взлетело на воздух.

Наверное, со стороны я выглядел, как средневековый человек, что впервые увидел автомобиль, или же, как сумасшедший, что более правдоподобно. Я зашел внутрь школы так, словно готовлюсь попасть в фантастическое подземелье, населенное гадкими и опасными тварями. Паранормальщина не заканчивалась—

На доске объявлений—

Исчезли все ориентировки на пропавшую девочку.

Честно говоря, мне уже было все равно, и я не постеснялся спросить у школьного секретаря о том, куда делись листовки. Сухощавая женщина посмотрела на меня с явным нежеланием даже разбираться с какими-такими листовками я к ней пристаю. Решил оставить ее в неведении.

Мне не повезло столкнуться со своей классной. Она задала мне резонный вопрос о том, не собираюсь ли я начать ходить на уроки. Поднялся в класс. Глаза щипало от безликого и потустороннего света квадратного светильника.

Мои одноклассники постепенно наполняли класс. Однотонные стены впитывали в себя гул человеческого ропота. Все обсуждают наболевшую повседневность. Я спросил нескольких ребят, нашлась ли пропавшая девочка, но все только недоуменно поглядывали на меня. Кажется, мне выпал сомнительный джекпот. Смотрюсь вдвойне странно, с моей-то репутацией спрашивать о девочке, которая—

Не существует.

Нет смысла в том, чтобы допрашивать все коллективно-бессознательное. Да, можно предположить, что это какой-то дурной розыгрыш, в котором участвует даже школьный секретарь и наш учитель, но, кажись, есть более простое объяснение.

Девочка, в самом деле, пропала—

из этой реальности.

Я почувствовал прилив тошноты. Наскоро покидав свой барахло в сумку, я смотался из класса. В школьном толчке меня стошнило жидкостью.

Неудивительно, не могу вспомнить, когда ел в последний раз. Помню, посреди ночи пил кофе с Алисой в круглосуточной забегаловке. В зеркале кто-то смотрит на меня удивленно, точно не я—

…так больше не могу.

Лихорадочно обернулся на приглушенный визг двери—

— Как твое самочувствие, Тимофей?

А?

Точно, сидел на приеме у Веры Львовны. Она зашла в кабинет и села напротив. На ее вопрос я неожиданно встрепенулся, словно бы не сразу сообразил, где нахожусь. Даже аспирант на меня особенным образом косо посматривал, и плеер в сторонку отложил.

— Знаете, Вера Львовна… — Я немного замешкался перед тем, как выплевать то, что у меня на душе было. — Можете закрыть меня здесь? Желательно… навсегда.

***

В передачке печенье и сигареты только разрешили. В этом месте оно все равно, что деньги. Все на обед ушли, а я на койке своей сидел, прилипши к металлическому изголовью, и бездумно смотрел на овсяное печенье. Оно мне чем-то напоминало потрескавшуюся плитку в ванной. На соседней кровати сидел дурик один, все равно, что соотечественник, и все на рот свой показывал, говорил, дай печенье. Дал ему одну плитку, он ее сжевал за мгновение. Снова смотрит, говорит, дай печенье. Отдал пачку целую. Сам же скомкался в клубок, отвернулся. Не хотел его видеть, а все равно слышу, и все равно, что вижу, даже подушка на голове не спасает—

Слышу и вижу, как он печенье жует.

До вечера в забытьи пролежал, то и дело касаясь окончаниями пальцев разбитых вен на локтевом суставе. Хорошо кололи. Чувствовал нечто схожее с тем, что в заброшенном интернате пережил: мир воспоминаний. Оно меня теперь не мучило, все равно, что вечность пить чай по утрам в промозглой кухоньке, и больше ничего. Я был рад тому, что ничего не происходит, если… то можно назвать было радостью.

Было бы совсем тихо, как в чистилище, если бы не мой сосед, любитель печенья, который, укутавшись в простыню, мычал молитву на неизвестном мне языке.

Повернулся на другой бок, а там—

Дверь открыта.

Поплелся по темному коридору в поисках окончательной смерти. Набрел на общую комнату. Внутри было пусто. Сел на одно из продавленных кресел и обнаружил сложенные шахматы на журнальном столике. Разложил их и принялся играть за черных.

Будучи в начальной школе, ходил в шахматный кружок, где без конца этюды решали. Тогда еще хотелось быть самым умным, старался быстрее всех задачку решить. Ездил на районные и городские турниры. Был горд собой, когда старшеклассницу за десять ходов переиграл, а затем первоклашке сдулся и чуть не заплакал от досады.

Вру, точно разрыдался.

А сейчас, неважно все это.

Разыграл начало, но быстро положение потерял, и соперник моего короля в угол загнал. Сложил фигуры заново, но и тут положение безвыходное.

За окном первый снег пошел.

Я встал с кресла и подошел к окну, наблюдая за тем, как белоснежные хлопья опадали на решетку и тотчас таяли. Не думал, что это возможно, но… я был заворожен полотном цвета белизны, которое скрывало от моих глаз уродливость поздней осени.

Сонно зевнул.

Вот бы оно всегда так—

Только первый снег.

Раздался до боли знакомый голос.

— Никак понять не могу, почему вас, людей, постоянно что-то волнует?

Зеленоволосый демон сидел на корточках у журнального столика, изучая положение на доске.

— Что изменится в том случае, если человек чувствовать перестанет? Не проще стать чем-то безликим? Превратиться в куклу, человека только видом напоминать… Многие были бы рады такой участи.

— …

— Чего молчишь, Тимофей? Что тебе дает твоя жизнь, кроме опустошающей боли? А все равно, продолжаешь блуждать по мраку в надежде увидеть свет. Напоминает стокгольмский синдром.

Я снова сел в кресло и осмотрел невыгодную позицию фигур.

— Странно, — заговорил я, — так и не встретил тебя за все эти дни.

— Ничего странного, я здесь больше не живу.

— Вылечилась?

— Да, теперь я полноценный член общества.

— Ты… что-то конкретного от меня хочешь, да?

— Вообще, да. Думала, позвать тебя прогуляться, а то одной совсем скучно…

— Нет, не думаю.

Делать мне больше нечего, как с ней идти куда-то.

Сходил уже один раз.

— Зря ты ломаешься… Проветришься, может быть, и придет в голову необычный ход, да обыграешь его… — Она заговорила поразительно серьезно. — Есть мне, что показать тебе, Тимофей. Поверь, ты хочешь это увидеть.