По небу неторопливо текли облачные странники, а полная луна отливала лазуритовым сиянием. Свет ниспадал на один из дворцовых парапетов, у малахитовой балюстрады которого возвышалась обнажённая фигура. Чёрные локоны ниспадали до самых плеч и неторопливо покачивались в такт ветренным порывам, голубые глаза зорко всматривались в горизонт, а строгая очерченность лица придавала всему внешнему виду образ вкрадчиво мыслящего стратега. Это был не просто юноша, а последний из королей – Валенс. Из-за его спины послышался женский голосок, который призывал его совершить очередной скачок в мир эйфорической услады.

*                                             *                                            *

– Повелитель, – зазвучал протяжный женский голосок, – не до́лжно вам издеваться над страждущей услады жертвой; если уж решились, извольте довершить начатые пытки, – всё тем же мурлыкающим тоном закончила лежащая в покоях красавица.

Валенс развернулся и в очередной раз стал любоваться на призывавшую его на свой одр искусительницу. Грудь девушки вздымалась в такт с дыханием Валенса, а в её чреслах и кистях всё ещё била судорожная дрожь. Королю казалось, что Канис – таково было имя его совратительницы – это не кто-то посторонний, а он сам – давным-давно потерянная частичка, без которой жизнь ему представлялась какой-то пустой. А теперь…

– Вале-е-енс, – протянул голос из спальни.

В страстях она никогда не знала меры, однако это в ней и нравилось Валенсу. Ни одной из предыдущих партнёрш ещё не удавалось удовлетворять его так, как это делает Канис. Он чувствовал... Нет, проникал в её мысли, а она – в его. Можно сказать, что их соитие происходило не только физически, но и духовно.

Затем король перепорхнул через балконные перила и вернулся в ложе к своей искусительнице. Глаза её блистали глубоким серым отпечатком, губы по краям свивались в ехидно приподнятую улыбку, а густые пряди серебристого отблеска уже раскинулись на подушке и то поднимались, то вновь опадали под забившую свой гомон рапсодию совокупления.

Когда наступало утро, Валенс не переставал дивиться красоте Канис. Кожа её становилась глаже, а личико – ещё милее. Ему льстила её внешность, как будто каждый её жест, даже крохотное движение были отлиты в форму, которая виделась королю абсолютно идеальной, словно бы выкроенной только для него одного. Однако каким бы приятным не казалось то утро, королевские обязанности снова начинали напоминать о себе. Валенсу нужно было собираться и отправляться в Альбедо – границу, на которой располагаются самые близкие к Столице селения.

– Значит, покидать свою даму при первых лучах солнца, это прерогатива всех королей или только тебя одного? – Проворковала дремавшая в своём лоне краса. – Может быть, задержишься ещё ненадолго, ведь не убудет же у твоих царских собратьев, если ты побудешь со мной ещё немного? – Всё зазывала к себе сексуальная сирена, но потянув Валенса за кисть, приглашая разделить с ней полноту услады, вместо нежного ответа она получила пощёчину.

После удара на лице короля даже ничего не дрогнуло, и с чувством какого-то непонятного раздражения он отправился в умывальню.

Смочив покрасневшее от гнева лицо и встав перед зеркалом, Валенс стал всматриваться в своё отражение. Он хотел увидеть на лице былую хладность, сдержанность, но, к сожалению, оно так и продолжало пылать разбушевавшимися чувствами.

Валенсу никогда не была присуща импульсивность. Короли – это те, кто умели отлично контролировать свои эмоции; им также не подобает подчиняться страстям и похотливым желаниям. Однако именно этим порокам и поддался Валенс, и для него осталось загадкой, почему он так себя ведёт. Сколько бы он не размышлял о своём состоянии, его старания так ни к чему не приводили. У него была на этот счёт одна мысль, но самолично подтвердить её он не решался. Она казалась ему слишком ужасной, отчего, может, и надуманной разыгравшимся воображением, поэтому Валенс решил пока повременить. Он отложил свои домыслы до встречи с другими королями, ибо предполагал, что происходящее с ним в какой-то иной форме постигло и других божественных избранников.

*                                  *                                  *

– Прошу вас помнить, чтобы вы не ошибались в выборе своей судьбы и не отправлялись туда, куда вам не следует. Помните, что за границами Столицы обитают проклятые, поэтому мы советуем вам не посещать какие-то удалённые уголки Альбедо и тем более окрестности Нигредо. В случае вашей пропажи мы не ручаемся за организацию поисков. Благодарим вас за внимание, – закончил свою поучительную браваду оратор.

Поток вокзальных билетников мало обращал внимание на голос из мегафона; он спокойно продолжал струиться по платформам. В одном из вагонов, специально отведённом королевским особам, и расположился Валенс. Его отправили собрать королевских родичей из самых близких к Столице районов – так называемых поселений Альбедо. И так совпало, что прочёсывать северо-западную границу Альбедо приказали ещё и третьему королю – Квату.

– Будь спокоен, все мы через это проходим. Хоть я и на дюжину лет постарше буду, всё же помню, как и меня будоражила юношеская плоть, – наставлял своим сладким баритоном Кват.

Третий был небольшого роста и дородного склада, а также обладал непротиворечивым характером. Он не скрывал своей королевской родословной, тем самым беря посредством своих полномочий абсолютно все блага, какими его осыпало подчиняющееся ему общество. Самонадеянности Квату также было не занимать, так как из-за своей избранности он возомнил, что стои́т выше даже тех, кто покрывают его возрастом и опытом. Третьему до всего этого не было абсолютно никакого дела, и в своей праздности Кват любил поучать остальных.

– В одно время я даже был готов растерзать себя: специально нанести какую-то рану, чтобы потом, посматривая на кровоточащую ссадину, напоминать себе, что всем необходимым я уже обладаю и незачем мне рваться к желаниям молодой крови. С одной стороны, так и хотелось пропеть:

«Чтобы не страдать, пока есть силы в теле,Чашу поднимай и чокайся с луной»[1],

а с другой – научиться воздержанию от всех этих страстей, ведь столь пылкий возраст отлично подходит для закалки воли, не находишь?

– На язык ты, как всегда, колок, Кват, но я не спрашивал бы твоего совета, если бы не видел во всём этом чего-то иного, – Валенс уже давно старался поговорить с кем-нибудь о том, что с ним происходит, и не сказать, что он был рад, когда его собеседником оказался третий король. – Не хочу признавать, но, кажется, происходящее со мной как-то связано с проклятием.

– Не уж то думаешь, что бич опустошения успел добраться и до королевской крови? – Не без ноток страха уточнил третий король.

– Именно. Скорее всего, то же, может немного в иной форме, ощущает и Бог. Мы – это часть его мирового творения. Единственное, что не даёт мне покоя, так это то, почему наш Отец ничего не делает, а просто продолжает наблюдать за нашим угасанием?

– Мне кажется, что он слабеет, – чуть слышным шёпотом проговорил Кват, как бы опасаясь, чтобы Бог его ненароком не услышал. – Иначе я тоже не могу объяснить, почему вечно присматривающий за своими детьми Отец вдруг решил перенести всю ответственность на нас - королей. Знаешь, будто он слабеет и понимает это, однако ничего не может с этим поделать. Если ты прав и Бог действительно стал жертвой проклятия, то предположу, что оно влияет на него следующе: он становится ко всему равнодушным. В то же время человек, наоборот, поддаётся дикости и звериным остаткам своей природы. И раз уж мы пошли на откровения, Валенс, то и от себя добавлю слово о снедающих меня страхах. Твои рассуждения о пустоте заставили связать с ними одну проблему. Боюсь, что опустошение для меня стало бесом одержимости, но не озорства и молодых велений, не от возбуждения все страдания мои, а, скорее, от чувства какой-то покинутости. Всё кажется поникшим, день лишён ярких красок, и ни табак, ни алкоголь, ни пресыщение плотью милой девы не способны уберечь меня от этой прокля́той опустошённости. Завидую тебе, что хоть в похоти не преследует тебя мой рок. Одолевает он меня, примерно, с тех же пор, когда у тебя начались проблемы с самоконтролем. Не сочти меня противником наших устоев, но если и искать корень всех невзгод, то капнуть стоит именно там, где меньше всего это хочется сделать. Может, нам пора что-то пересмотреть в своём служении его Величеству?

– Извини, но идти против Бога бессмысленно. Он своё уже сделал, и, если проклятие – это его вина, нам остаётся лишь мириться с нашим уделом. Ты же сам знаешь, как нас воспитывали. Мы не можем противиться воле того, кому подчиняемся, – с грустью сказал Валенс.

– Хотел бы я с тобой поспорить, но увы, Валенс, к сожалению, могу только пожать плечами. Однако если не короли, то кто? Кто пойдёт против Всесоздателя? Народ? Не смеши меня! Люди и так напуганы. Они боятся даже спать, ибо, проснувшись, могут стать пустыми. Наша верная гвардия рыцарей или храмовые светила? Ха! Первые и шагу не ступят без приказа, а дьяконы и храмовники – на тех и подавно не стоит надеяться.

– Согласен, расклад не утешительный, – с горечью соглашался Валенс. – Но мы не можем действовать, пока не будем уверены наверняка: верна ли наша догадка или нет. Если за распространение проклятия ответственен Отец, то не лучше ли подгадать момент и расспросить его об этом лично?

– И ты пойдёшь на это? – Не без удивления спросил Кват.

– Я – нет, но Первый – возможно.

Закончив на этом, до своих остановок Кват и Валенс пребывали в молчании.

*                                  *                                  *

– Прошу вас помнить, чтобы… – Только стоило начаться мегафонному гулу, Валенс уже покидал вокзальную площадь и забирался в ожидавший его экипаж.

В альбедо ему нужно было разыскать семейство Панкрайтов. В её состав входили муж, жена, две миленькие дочурки и рослый мальчуган. Луиджи Панкрайт обладал баронским титулом, отчего его приписывали к роду аристократов, и именно эта особенность заинтересовала Валенса. У него не выходили из головы слова Квата: «Если не мы, то кто?» В самом деле, кто мог дать ответы? Валенс решил не только передать пригласительную в Столицу, но и опросить своих родственников, чувствуют ли они, что проклятие начало распространяться и на них. Если оно так, то те, кто происходят из королевского рода, тоже стали поддаваться проклятию, и король хотел послушать, что его родичи думают на этот счёт.

*                                  *                                  *

– Извольте ожидать, ваше королевское высочество, барон Луиджи подойдёт с минуты на минуту, – высоким голосом осведомил Валенса придворный, после чего тот отправился на поиски своего хозяина.

Каблуки пожилого слуги то звонко цокали по алебастровым плитам, то приглушённо отбивали своё тремоло по бархатно-красным коврам. От его стремительной походки пламя в керосиновых лампадах лихо заигрывало с тенями, тем самым перенося свою театральную игру на оконные рамы, за которыми уже виднелось ярко-оранжевое заклание солнечного агнца. Но не успело солнце опуститься, как из широких дверей выскочила полноватая фигура, принаряженная дорогого покроя кафтаном и обутая в отделанные кожей гадюки мокасины. Казалось, появившийся так и хотел удивить посетителя своим эпатажным видом, но в случае с королём такие попытки не просто тщетны, а до того смешны, что Валенса это сразу же развеселило.

– Будет вам так наряжаться, Панкрайт. Щеголять своей чинностью можете перед кем угодно, но не перед родственником же.

Луиджи Панкрайт сразу же стушевался, а от его гордого вида не осталось и следа. Теперь он больше напоминал не статного аристократа, а сутулящегося бюргера. Приняв свой, так сказать, истинный облик, он ответил:

– И в мыслях не было как-то вас оскорбить или задеть ваше королевское величество. Всё же прошу меня простить, если это угодно последнему из рода Дивайнов, – Луи Панкрайт склонился чуть ли не до пояса перед королевским посланником, на что Валенс не обратил внимания и сразу перешёл к делу.

– Я к вам по поручению, – рука короля протянула главе семейства пригласительное письмо, с просьбой посетить Столицу для ведения отчётности населения.

Само собой, перепись была лишь предлогом. Настоящая же причина скрывалась королями, но не по их воле. Таков был приказ Создателя, и поскольку самого Панкрайта не смутило извещение о приглашении, Валенс понял, почему скрывалась истинная цель посещения Столицы. Родственники королей – это аристократы, и убедить их в том, что ради подсчёта населения пригласили самого короля, очень непросто, если это вообще возможно. Барон смекнул, что Валенс что-то скрывает, но виду не подал. Он понимал, что угрожать ему явно никто не станет, поэтому перед ним тут же стали вырисовываться картины, где его повышают в статусе. Панкрайт незамедлительно дал согласие явиться, ведь душу такого человека не что так не соблазняет, как изменение его положения в обществе.

На следующий день глава семейства Панкрайтов вместе с Валенсом должны были отправляться. Королю выделили комнату на втором этаже особняка, и вечером его ожидала совместная трапеза со всем семейством.

*                                  *                                  *

– Ба, вот так новости! – Охотно смачивая горло портвейном, говорил Луиджи. – Значит королевская родословная продолжится! А вот уж не знаю почему, но даже у вас, королей, в последнее время, как и у большинства, начались проблемы с деторождением. Надеемся, что всё будет хорошо.

Баронесса сидела по правую руку от мужа рядом с парой дочерних ангелов – все в белом и со свисающими по спине шиньонами. По левую руку от лорда одиноко восседал маленький крепыш, выдававший себя за такого же взрослого, как и его родители. Между тем Луиджи Панкрайт продолжал:

– Но несмотря на слухи, я всё же рад, несказанно рад! И как же окрестили вашего брата?

– Успокойтесь барон, до этого ещё не дошло. Не буду таить: обретение с кем-то братского родства действительно чего-то сто́ит. До поры я замечал свою потерянность, некую половинчатость, которую пытался восстановить… кхм, разными способами, – тут Валенс вспомнил о присутствии детей и решил умолчать о своих «методах», вроде ночных гуляний с Канис. – Знаете, это как будто ты уже принадлежишь к какой-то истории, но не можешь ею насытиться. Тебе как бы недостаёт в ней ещё пары-троек разветвлений, идеально довершающих общее повествование. Но рождение у матери второго сына будто подсоединило меня к чему-то большему. Это странно, но я чувствую, что моя судьба сыграет огромную роль в жизни моего брата. Даже не знаю, стоит ли верить своим ощущениям.

– Нечего тут и думать, – заявила баронесса. – Валенс – вы король. Ваши обязательства сильно давят на вас. Не удивительно, что рождение брата радует вас. Полагаю, у вас совсем немного вещей, помогающих расслабиться и снова почувствовать себя человеком, а не исполнителем божественной воли. Если бы у нас с мужем не было детей, я бы не знала, как мне быть. Наверное, я бы…

– Довольно, дорогая, – перебил свою жену барон.

Хоть госпожу Панкрайт и прервали, Валенс догадывался, о чём она хотела сказать: «Я бы стала пустой». Эти слова не прозвучали, но они отчётливо прочитывались в её глазах. Теперь и Валенсу стало понятно, почему он так сильно ожидал рождение брата. Как баронесса находила смысл жизни в своих детях, так и он, поняв, что тоже постепенно теряет себя, хотел найти спасение в обретении родственника.

Сомнений не было: чета Панкрайтов знала, что сейчас им как никогда требуется опора – что-то, способное напоминать о том, зачем они существуют. Дети поддерживали госпожу Панкрайт, однако Валенс с трудом верил, что барон также сильно привязан к своим детям. Социальное положение? Тоже довольно спорно, однако ночью Валенс всё же понял, как Луиджи Панкрайт боролся с опустошением.

*                                  *                                  *

Перевалившись сбоку на бок, король всё старался уснуть. В доме царила тишина, и Валенс не понимал, почему сон не идёт к нему. Бросив свои тщетные попытки, он решил пройтись по примыкавшему к особняку саду, однако, приблизившись к двери, до его слуха донеслись подозрительные звуки. Было в них нечто такое, что никак не сочеталось с ночным затишьем.

Какое бы гостеприимство не оказали Панкрайты, Валенс, как глава своей родословной, был им благодарен, но как король он не мог позволить родичам утаивать от него секреты, особенно когда проклятие сводит людей с ума и каждый поддаётся тёмным помыслам своей души. Ещё за ужином что-то вселяло недоверие к этой семье. Все были слишком уступчивы, а сам приём – каким-то наигранным. Закаливание как тела, так и духа наделяло королей острой интуицией. Чутьё Валенса прежде никогда его не подводило, и сейчас оно говорило, что нужно выяснить, чем же на самом деле промышляют Панкрайты.

Взяв с собой револьверы и саблю, Валенс спустился на первый этаж и заметил, что из-под двери в подвал видна слабая полоска света. Приоткрыв её, доносящиеся изнутри звуки усилились. Теперь в них различались голоса, причём не пяти человек – включая детей Панкрайтов, – а группы побольше.

Проход освещался тусклым светом, исходящим от подожжённых лампад. Стены устилали различные письмена и иероглифы, однако Валенс не мог истолковать их. Будь он священником или столичным знахарем, может, ему ещё удалось как-то расшифровать затейливые узоры, но то, что оттачивалось им на протяжении всей жизни, предназначалось совсем для другого.

Достигнув конца тоннеля, Валенс оказался в просторной пещере, по углам которой располагались жертвенные алтари. В центре зала стояла толпа молящихся: все в рясах, с накинутыми поверх капюшонами, а за ними – кафедра, над которой возвышался проповедник. Одет он был также, как и остальные, однако, как только он заговорил, стало ясно, что оратором являлся не кто иной, как Луиджи Панкрайт.

– Та, что помогает обездоленным душам! Та, кому мы готовы посвятить собственные жизни! Мы служили нашему Отцу и что же в итоге получили? Что, я вас спрашиваю? Проклятие! Мы верили ему, верили Богу, доверяли нашему Создателю, и за наше почитание он наградил нас сводящим всех с ума недугом. Мои братья и сёстры, пора отвернуться от нашего убийцы и обратиться к той, кто защитит нас от божественного деспота! Восславим же великую Каю – богиню человечества!

Пока Валенс слушал ораторские псалмы, он не мог понять, как ему поступить. С одной стороны, королевский долг обязывал утихомирить еретиков. С другой, ему хотелось послушать, чем закончится речь Панкрайта. Валенсу было интересно, как его родственники решат проблему, о которой он рассуждал с Кватом, ведь с ним он также усомнился в непогрешимости Бога, будто это Создатель навлёк на людей опустошающий рок.

Два человека – ещё случайность, группа сектантов – может быть стечение обстоятельств, но если в таком ключе станет думать большинство, то это уже будет фактом, подтверждающим зыбкость всего, во что верит человек. А вера – это последнее, что отделяет людей от пустых. Утратить её означает утратить и свою человечность. Поэтому Валенс и не мог понять, что ему делать. Уничтожение культа и суд только пополнят ряды опустошённых, так как эта секта утратит последнее, что поддерживает в ней жизнь, и случившееся далее определило то, как должен был поступить король.

– Прими же жертву и пойми, что слуги твои готовы на всё, – продолжал Панкрайт. – Всё, а главное – отведать опустошения, той сладостной амврозии, которой ты убаюкиваешь свет во мраке, которой вскармливаешь черноту и бездну мироздания. Прими же этот дар, прими его в знак почитания твоего величия!

Люди в центре расступились в стороны и пропустили вперёд три таинственные персоны. Перед горящим алтарём их накидки спали, и Валенс узнал знакомые лица. По бокам от центральной фигуры стояли две дочери старшего Панкрайта, а в центре – баронесса, держащая на руках не то пяти, не то шести лет маленькое тельце. Это был единственный наследник барона, единственный брат этих, казалось бы, благочестивых крох. Узы Панкрайтов больше не были семейными. Теперь они подчинялись культу и его ритуалам, и за поступки этих религиозных отщепенцев отвечала она – Кая, покровительница опустошения.

Мать юного мальчика разомкнула свои руки над огненной геенной, и маленькое тельце утонуло в языках алтарного пламени. Благо то, что несчастного загипнотизировали и не позволили ему почувствовать смертельную агонию. По подземелью разошёлся запах пригорелого человеческого мяса, и только отец жертвы услышал это дивно пахнущее амбре, он тут же закатился смехом помешанного и испел:

– Вот оно, истинное боготворение! Наш Отец – это ли не ложь, которую нам вдалбливают? Мы сделали свой выбор. Теперь ты, Кая, наше спасение. Теперь мы видим…

– Свой неотвратимый конец, – отозвался из-за спин сектантов Валенс. Он произнёс эти слова не по-геройски, а довольно тяжёлым голосом, в котором смешались сожаление и гнев.

Глаза короля не щурились, а были полно открыты. Душа его была морознее самой хладной стужи. Даже иссушенный взгляд баронессы, не проронившей ни слезинки после содеянного, не мог тягаться с королевским хладнокровием. В одной руке Валенс сжимал остро наточенную саблю; в другой – родовое достояние Дивайнов – револьвер, с рукоятками из чёрной осоки[2], уже смотрящий мушкой на нерадивое семейство. Несмотря на выраженный трепет в глазах каждого культиста, рука Валенса крепко сжимала тополиную осоку, готовящуюся усмирить каждого, кто посмеет что-то выкинуть.

– Стойте, ваше превосходительство, не совершайте непоправимый грех! – Поспешно завопил Луиджи Панкрайт.

– И у тебя ещё хватает совести говорить мне о грехе?! – Тут курок револьвера дрогнул, и первый из шести барабанных экзекуторов пробил черепную пластину баронессы.

Жена Панкрайта по наклонной отправилась вслед за сыном, чем Валенс ей оценил невероятную услугу, преждевременно пресеча муки, которые она всяко бы испытала на инквизиторском костре. Разбирательство с еретиками было уже делом не только королевского покроя, но и личным, так как после передачи письма Панкрайты в какой-то степени встали под попечительство Валенса, и как ответственный за них, он решил нести ответственность за своих нерадивых родственников до конца.

– Праведные боги, да послушайте же! – Всё не переставал гоготать только что ставший вдовцом аристократ. – Разве вы не понимаете, что мы помогли нашему мальчику. По-вашему, было бы лучше, если бы он стал одним из этих опустошённых монстров? Если да, то безумец здесь только вы! Только вдумайтесь, Валенс, одна жизнь продлила дюжину других. Убийцы и бандиты – это уже не враги, а инструмент, который нужно уметь использовать. Отбросы общества должны сгинуть и дать жизнь тем, кто её заслуживает.

– По-твоему, ты тот, кому стоит жить? – Едва сдерживаясь, говорил Валенс. – Как раз-таки наоборот, барон, безумен тут только ты. Забудь про разделение на плохих и хороших, на богатых и бедных. Сейчас любой человек ценнее, чем когда-либо ещё. С каждым днём опустошённых становится всё больше, и вместо того, чтобы сохранять жизни, вы их губите.

Будь эта община скромным, не приносящим жертвоприношения, культом, Валенс ещё мог бы оставить её в покое, но теперь, когда Панкрайты собирались удостаивать свою богиню новыми подношениями, ему не оставалось ничего другого, кроме как сдать всех под стражу.

И не успел король вынести приговор, как его уже опередили. Несмотря на то, что Панкрайтов поддерживало служение культу, барона это всё же не спасло. Теперь на ораторском месте стоял уже не Луиджи Панкрайт, не аристократ, а лишь пустая оболочка. Сперва он согнулся, будто у него скрючило живот; глаза стали западать, а тело – ссыхаться. Из-за кафедры, где лежал барон, стал подниматься пар – признак того, что организм начал активно избавляться от влаги. Затем иссушенная рука обхватила кафедральную тумбу, и на ноги поднялся тот, кого уже нельзя было назвать человеком. Иссохшее тело, мертвенно-бледный цвет кожи и глаза насыщенно серого цвета. Таким начинал выглядеть человек, ставший жертвой проклятия. Взгляд барона теперь напоминал животное, движимое лишь инстинктом утолить свой голод, ведь пустые зовутся так потому, что в них не остаётся человечности – только пустота; они жаждут любыми способами наполнить себя тем, что утратили, независимо от того, каким образом это сделать.

Тот, кто ещё минуту назад звался Панкрайтом, повернул у стены пару рычагов. За стенами задвигались поршни, а сверху над алтарём раскрылся люк. Из него вылилось где-то триста унций[3] смоляной жижи. Это была густая, но прозрачная жидкость, воздев руки через которую, отцовские длани выхватили обуглившееся тело сына и подняли его вверх.

Несмотря на форму пустого, Панкрайт сохранил зачатки разума, и Валенса это удивило. Он ещё не встречал пустых, которые не то, что могли говорить, но и осознанно действовать. Барон заговорил, но его голос теперь казался каким-то скрежещущим:

– Смотрите же, кто смели сомневаться в верности избранного нами пути. Богиня Кая смогла замолвить за нас словечко перед высшими мира сего и дала нам шанс. Вы увидите, как я вкушу сердце моего мальчика и обрету спасение. Не будет больше никакой пустоты. Я стану… – Не успел договорить о своих намерениях мистер Панкрайт, как от его головы тотчас осталась лишь треть, если не четвертинка.

Валенсу уже приходилось иметь дело с пустыми, но с такими, кто продолжали думать, что они люди, ещё не доводилось. Но даже с остатками человечности Панкрайт перешёл все границы, и после того, как он сожрал бы собственного сына, считать его человеком было уже нельзя. Это понимал Валенс, но не дочери барона. Они думали, что король убил их отца, а не пустого. Однако осевший внутри дочерей испуг не поверг их в бегство. Как раз напротив: словно демонические фурии, они ринулись на Валенса. Вытянутые впереди наманикюренные ноготки в миг разлетелись вместе с их ухоженными пальчиками, и оба этих ангела отправились вслед за своими родителями.

После расправы над всем семейством, король обратился к оставшимся служителям, уже успевших разбежаться по углам, ведь идти им было некуда: на выходе стоял Валенс.

– Если вы не хотите повторить судьбу Панкрайтов, то не стоит думать о побеге. Надеюсь, вы будет более благоразумнее, чем… – На последних нотах голос короля стал затухать.

Теперь перед перепуганными неофитами стоял уже не Валенс, а живая марионетка. Король потерял контроль над своим телом, а его слух улавливал доносящийся неизвестно откуда женский голос.

– Чего же ты страшишься? Не уж то боишься самого себя? – Подобно змею, короля обвивал усыпляющий сопрано матери Каи. – Почему же ты, минуту назад вычеркнувший из истории одно из аристократических древ, остановился? Доверши начатое: выпусти остатки своей истинной природы. Хватит цепляться за то, чего ты скоро лишишься. Признай, что ты уже не человек. Хватит противиться тому, что неотвратимо. Прими себя таким, какой ты есть. Охоться, убивай: поддайся своим инстинктам!

Одурманить обычного человека легко, но вот того, в чьих жилах течёт королевская кровь, куда сложнее. Для своего носителя она выступает чем-то вроде предохранителя.

Когда Валенс поддался гипнотическому голосу, королевская выправка дала о себе знать и не позволила ему учинить то, что приказывала Кая. Прогнав наваждённую одурь, Валенс не без труда вернул себе самообладание, правда, с небольшим опозданием. Руки его сочились от крови, а сабля отсвечивала алыми узорами. Вот перед королём стояли десять трясущихся культистов, а теперь – всего один, с порезом на правом плече. Вся же остальная группа из девяти участников виднелась то здесь, то там: кисти, сухожилия, пальцы, рёбра и все мелкие детали человеческого тела устилали собой практически весь пол; органы и члены покрупнее, вроде рук и ног, валялись на ритуальных жертвенниках и исповедальной кафедре.

Только Валенс стал приходить в себя, как мутность снова оцепила его зрение, и он вновь стал впадать в забытье. Голос богини опустошения всё продолжал:

– Верно, доведи начатое до конца. Забудь о себе, забудь о том, что значит быть человеком.

Каждый шаг, каждое телодвижение делались очень медленно. В Валенсе враждовали две ипостаси: человеческая и пустая, и последняя бы перевесила чашу весов, если бы не вмешательство ещё одной силы. Пока король находился под чарами, его сознание пребывало в сумраке: вокруг не было ничего, кроме тумана. Он уплотнялся и становился всё ближе. Ещё чуть-чуть и сознание короля навсегда бы заволокло туманной серостью, однако произошло неожиданное, по крайней мере, для той, кто околдовывала Валенса. Пространство вдруг осветилось яркой вспышкой, и через мгновение рядом с королём стоял образ его покровителя. Бог рассёк мглистую пелену и заметил вдалеке причину своего появления. Поодаль стояла точно такая же сущность, как и он: белая кожа и тёмные волосы, доходящие до середины спины. Единственными отличиями были наличие бюста и чёрные, будто отлитые в самой бездне, глаза. Женская фигура ехидно улыбалась. Бог же не проявлял никаких эмоций, но если лицо ничего не отражало, то вот голос был не без ноток удивления:

– Значит, ты всё-таки выжила…

Богиня ничего не сказала и лишь продолжила улыбаться, сверля своего оппонента неморгающим взглядом. Поняв, что от своего женского альтер-эго Создатель ничего не добьётся, он взмахнул рукой, и весь морок тут же исчез.

Валенсу не хотелось открывать глаза. Ему было хорошо: он лежал на чём-то мягком, а по всему телу разливалось приятное тепло. Придавшись этому умиротворению ещё десять секунд, к нему стала возвращаться память. Он вспомнил, что находился в катакомбах под особняком, вспомнил, как вырезал семейство Панкрайтов и, главное, – как обезумел, вернее, почти обезумел. В памяти поднялись картины, где Валенс расправляется с культистами, и ему сразу же стало ясно, на чём же таком тёплом он лежит. Открыв глаза, оказалось, что мягкой подстилкой служили органы и кишечная требуха, а самого короля с ног до головы покрывала кровь, но не его самого, а убитых; он же был невредим. Любой другой в такой ситуации ощутил бы слабость в желудке, однако Валенсу доводилось видеть картины и поотвратительнее, так что, поднявшись, он осмотрел содеянное им. Тот последний сектант всё же выжил, но был до того напуган, что не решился даже бежать. Он забился в уголок и молился. Голос его дрожал, и было ясно, что теперь этот человек навсегда останется заикой. Валенс хотел было извиниться, но понял, до чего же это покажется нелепым. Он промолчал и указал на дверь, однако сектант оставался на месте. В итоге Валенс взял его под руки, и вместе они покинули кровавую обитель.

Утром к особняку подоспел экипаж, и король с его заикающимся заключённым отправились на вокзал, где ожидали рейс до Столицы.

*                                  *                                  *

Случившееся в ночь под имением Панкрайтов оставалось для Валенса загадкой. Только в поезде он сумел обдумать произошедшее, однако ни к каким выводам так и не пришёл. Мало того, что задание было провалено, так ещё появились новые вопросы. Поначалу Валенс считал, что богиня Кая – это очередной идол малочисленной секты, но если она всего лишь фикция, то почему ей удалось завладеть его сознанием? Сам разобраться в этом Валенс не мог, поэтому решил, что, как только он пребудет в Столицу, он расспросит Примуса – первого короля.

*                                  *                                  *

После приезда привезённого сектанта отправили сразу же на суд, на котором должен был присутствовать Примус. Сам Валенс отказался от участия в судебном деле, и поскольку короли подчиняются лишь Богу, никто не стал заставлять его делать то, чего он не хотел. В этом был плюс, так как, ожидая Первого, он мог собраться с мыслями перед разговором.

Когда всё закончилось, Примус, зная, что Четвёртый ждёт его в саду, сразу же направился к нему. Раз Валенс предложил встретиться, то хотел начать разговор первым, однако первый король остановил его и сказал:

– Не нужно. Я догадываюсь, о чём ты хотел со мной поговорить. Подсудимый худо-бедно смог рассказать, что случилось прошлой ночью, и, видимо, это тебя и гложет. Ты не можешь объяснить случившееся, я прав?

Валенс не мог смотреть Примусу в глаза и с понуренной головой ответил лишь:

– Да.

– Что ж, тогда не огорчайся, – добавив немного весёлости в голос, продолжал Примус. – Я тоже на многое не могу ответить. Мы короли, но не стоит забывать, что ещё и люди. Человеку свойственно многого не знать, так что не переживай.

– Но одно дело, когда незнание неопасно, и совсем другое, если оно превращает тебя в марионетку. Тот культист рассказал далеко не всё. Если вы думаете, что это я решил устроить полночный холокост, то вы ошибаетесь. Мной завладела какая-то сила. Это был женский голос, и принадлежал он богине, которой молились Панкрайты. Её имя Кая. Она подчинила меня, а затем стала управлять моим телом. Это она убивала, Примус; не я.

– Я знаю это, Валенс, но не от того, кого мы судили, а от Отца.

– От Отца? – Недоумевающе переспросил Валенс.

– Именно. Видимо, ты не помнишь, как он спас тебя. Не развей Бог чары, ты бы стал пустым.

– Но что это было?

На вопрос Валенса Примус лишь пожал плечами. Первый король знал многое, однако о той, кого называли Каей, ему ничего известно не было. Будучи самым близким к Богу, его всё же обделили сведениями, хотя он, как и Валенс, догадывался, что от него что-то скрывают.

– Значит так надо, – резюмировал Примус.

– Надо, не надо. Мало нам было проклятия, так ещё одна проблема появилась. Эта богиня как-то связана с опустошением. Даже Панкрайты называли её матерью пустоты. Если нам расскажут, кто она, то дело примет совсем иной оборот.

Валенс старался подвести Примуса к тому, о чём он разговаривал с Кватом. В нём всё сильнее крепло убеждение, что Бог скрывает от них то, что, вероятно, могло бы помочь им. Валенс ходил вокруг да около, намекал, но вера Примуса была непоколебима. Он неспроста являлся первым королём. Его верность Богу была незыблема, и сомневаться в действиях Отца ему никогда не приходилось.

После неудавшейся попытки достучаться до Примуса, Валенс замолк. Он хотел узнать, может быть, Первый сам что-то расскажет, но тот также молчал. Какое-то время они прогуливались по саду в тишине, но вскоре Примус нарушил молчание:

– Не уверен, что это как-то связано с тем божеством… Каей, верно? Что ж, как бы не звали эту богиню, но она напомнила мне одну сказку.

– Сказку?

– Даже не сказку – скорее легенду, – поправил себя Примус. – Ты, скорее всего, её слышал. В ней рассказывается о существе, которое появилось до человека.

– Но первыми, кого создал Бог, были люди.

– Верно. Так гласит история, но легенда – это смесь вымысла и яви. Скорее всего, кто-то не мог объяснить какое-то явление, отчего и решил придумать сказание, способное хоть как-то описать нечто необъяснимое.

– Что же тот человек не мог понять? – Заинтересованно спросил Валенс.

– Тот человек не знал, что значит быть не совсем человеком.

Возникла пауза: совсем небольшая, в пару секунд, но чувствовалось, будто она длилась куда дольше, потому что у Валенса за этот короткий промежуток времени появилось столько вопросов, что, казалось, будто он скапливал их несколько часов, но в итоге задал всего один:

– И почему эта история связана с опустошением? Даже если и соединить факт нечеловечности с проклятием, то нельзя же судить об этом так, будто автор действительно имел в виду то, о чём мы с вами говорим. И тем более, если вы утверждаете, что легенда довольно старая, а проклятие появилось совсем недавно, то каким образом некто уже знал об опустошении задолго до нас?

Валенс уж было засиял от радости. Он думал, что сейчас-то Примус не отвертится и тоже засомневается в честности Бога, однако первый король продолжал стоять на своём:

– Я же говорю, Валенс, это всего лишь легенда. То, что о проклятии знали до нас, не означает, будто речь шла о проклятии пустоты. Это могло быть что-то близкое к опустошению – не более. Ну, да оставим это. Я не так слеп, чтобы не заметить, как ты пытаешься заставить меня воспользоваться моим положением и разузнать, что Отец скрывает от нас, однако ничем здесь не могу помочь. Хоть ты и король, Валенс, но всё же юн. Ты слишком спешишь и многого не замечаешь. Я чувствую, что пока не нужно торопиться, а когда придёт время, нам расскажут то, что доселе умалчивается.

Примус говорил успокаивающим голосом, однако остудить пыл Валенса ему не удалось, и тот выпалил:

– Пока не спешить?! Да каждый день пустых становится всё больше, и если так пойдёт и дальше, то…

– Довольно, – не выдержал Примус и продолжил тем же спокойным тоном. – Я всё сказал, и если ты хочешь продолжать, то извини, но мне тогда лучше уйти.

Разозлённый и удивлённый толстолобости первого короля, Валенс хотел было уже сам закончить разговор, но тут Примус неожиданно спросил то, что охладило его пыл:

– Кстати, как твоя семья? Слышал, у вас пополнение?

Только Валенс услышал о своём брате, как сразу же переменился. Его словно подменили. Теперь он, как и всегда, сдержанно отвечал:

– Да, это так. Мой брат родился двумя днями ранее, и сегодня вечером его будут крестить.

– Вы уже придумали ему имя?

– Полагаю, мать и отец что-то придумали.

Дальше разговор между королями принял вид повседневной беседы. Они говорили о мелочах и больше не возвращались к теме проклятия. Вечером, в лучах закатного солнца, Валенс направился в храм, где его ожидали мать и отец.

Через витражные окна внутри разлилась целая палитра красок. В конце зала возвышался небольшой алтарь, на котором уже лежал младший брат короля. Новорождённому предстояло пройти через ритуал, который было принято проходить каждому. Крещение – это нечто вроде посвящения, когда ребёнку давали имя. На нём могло присутствовать хоть сколько людей, главное, чтобы те были приглашены, но сейчас внутри было пусто, отчего Валенс сразу же заподозрил неладное. Его встревожило ещё кое-что: мать и отец сидели на первой к алтарю скамье, не выказывая при этом никакой радости. Их лица омрачало горе, будто кто-то умер. Или не родился… Валенс тут же посмотрел на брата, и часть его страхов сразу исчезла, так как младенец двигался, а значит был жив. Он не был мертворождённым. Сам Валенс не успел застать роды, поэтому не знал, как всё прошло. Он вспоминал то, что говорил ему барон Панкрайт: «А вот уж не знаю почему, но даже у вас, королей, в последнее время, как и у большинства, начались проблемы с деторождением». Не желая делать преждевременные выводы, Валенс подошёл к матушке и вопрошающи посмотрел на неё. Она тихо промолвила:

– Дорогой, тебе лучше присесть.

– Что с моим братом? – С тревогой в голосе спросил Валенс.

Дальше мать короля не могла говорить. Она заплакала, но беззвучно: без всхлипов, без стонов, словно слёз уже было пролито столько, что голос попросту надорвался. Отец Валенса тихонько поглаживал его мать по спине, стараясь хоть как-то её успокоить. Король понял, что ничего от них не добьётся, поэтому решил узнать всё сам. Подойдя к алтарю, он впервые увидел своего брата и сперва не понял, что же могло опечалить его родителей. Руки и ноги были целыми, цвет кожи нормальный. Он не инвалид – это точно, но что же с ним было не так? И только Валенс заглянул ребёнку в глаза, так сразу же всё понял. Ему уже доводилось видеть подобный взгляд, и не раз. Точно такие же глаза были у Луиджи Панкрайта, когда тот обратился в пустого, и не только у него. Отличительный признак опустошённой души – это глазная серость. Радужка отливает не красочным оттенком, а монохромно-серым, что вполне понятно, ведь пустые, теряя человечность, теряют и всё присущее человеку: мечты, желания и цели, а без них мир предстаёт далеко не в ярких красках. Так и брат Валенса уродился не человеком, а пустышкой.

Ноги короля подогнулись, и он чуть было не упал. Ему не хотелось верить в увиденное, однако факты неоспоримы. Из комнатки священника вышел креститель. Его лицо тоже отражало печаль, но не такую выраженную, как у Валенса и его родителей. Креститель успел привыкнуть давать имена нелюдям, ведь, как и упоминал Луиджи Панкрайт, теперь новорождённые уже изначально пусты. Креститель глухо спросил:

– Мне приступать?

Никто не отвечал, однако святой принял это как знак согласия. Ему нужно было знать, какое имя выбрали мальчику. Валенс оглянулся на родителей, но те по-прежнему оставались безучастными. В своём горе они даже не думали о том, как назвать своего сына, если вообще готовы были мириться с его существованием. Но Валенс не собирался преждевременно списывать брата со счетов. Дети рождались не людьми, но и не совсем пустыми. Их кожа была здорового цвета и не иссушенной, а глаза хоть и серые, но не отражавшие угрозу. Единственное, на чём сказывалось проклятие – это на развитии. Дети стали рождаться пустыми около года назад, и за это время стало ясно, что они растут с небольшим запозданием: кто-то плохо говорит, кто-то не может ходить, некоторые не в состоянии ясно мыслить.

Валенс знал, что его брат с дефектом, но, не взирая на это, он не собирался отказываться от него. «Будь что будет» – рассудил король и сказал крестителю имя:

– Его имя Дивайд, последний из рода Дивайнов.

*                                  *                                  *

Крещение прошло успешно, однако счастья оно никому не принесло. Вернее сказать, почти никому. Никто на заметил, как у входа, за одной из колонн, притаилась старая женщина. Ею оказалась повитуха, которая принимала роды у матери новорождённого. Она-то и была той, кто испытывала радость. Пожилая леди всё не могла налюбоваться: до чего же очаровательный малютка!

Родители Дивайда пока ещё оставались на своих местах, а Валенс, с поникшим видом, решил выйти и вдохнуть свежего воздуха. У входа он встретил старуху, и та забормотала:

– Мои соболезнования, ваше величество. До чего же ужасное горе! – скрестив руки перед грудью, молвила старуха.

– Кто вы? Вас пригласили?

– Нет, ваше величество. Я та, кто принимала роды у вашей матери, и мне действительно жаль, что мальчик оказался…

– Хватит, – без злобы, но с усталостью в голосе сказал Валенс.

Ему не нравилась эта старуха. На ней была накинута шаль, из-под которой проглядывало чёрное платье, а голову покрывала шёлковая паутинка. Торчащие у висков и над лбом волосы имели растрёпанный вид, а лицо изрезали сотни крошечных морщин, отчего каждое лицевое движение напоминало гипертрофированные эмоции, как на театральных масках. Но самым пугающим оказывались глаза – две серые сферы, будто старуха была слепа, однако будь оно так, она бы не смогла принять родов. Валенс поневоле задумался, а не пустой ли перед ним, но тотчас отбросил эти мысли. Сказывалось напряжение последних двое суток, и в голову приходило всё, что не попадя.

Валенс оставил повитуху, а та снова обернулась ко входу, начав рассматривать младенца. Когда ей наскучило наблюдать, перед уходом она прошептала:

– Посмотрим, что же из тебя выйдет, Дивайд.

*                                  *                                  *

Солнце уже село, и в сгущающихся сумерках Валенс наслаждался предночной порой. Свежий воздух помогал забыть все невзгоды и успокоить нервы, чего семейству Дивайнов как раз и требовалось. Расслабившись в окружении родных владений, Валенс думал: «Что бы не было повинно в распространении проклятия, но найти и искоренить её источник отныне будет моей целью. И если я провалюсь, то не смогу смотреть своему брату в глаза. Как король, я несу ответственность не только за людей мне чуждых, но в первую очередь и за своих родных; нет ли осознания хуже, чем понимание, что девственный мой братец, невинной чистоты малец, уже с рождения проклят?! – Тут самообладание короля дало брешь, и из глаз потекли две солёненькие струйки. – Знай же Дивайд, я обязательно найду выход. Дай мне только время, и я верну тебе то, что должно быть твоим по праву».

Пока король вёл монолог, он не заметил, что в саду кто-то есть. Таинственная фигура притаилась за небольшим деревцем и скрытно наблюдала, и, когда она решила выйти из своего укрытия, Валенс тут же среагировал. Сперва ему показалось, что перед ним пожилая женщина, укрытая шёлковой паутинкой и цинично при этом посмеивающаяся. Он подумал, будто это повитуха, принимавшая у его матери роды. Но следующее мгновение видение исчезло, и перед королём оказалась его старая знакомая, всё ожидавшая возвращение своего постельного партнёра.

– Умеешь же ты скрытно подбираться, Канис, – молвил Валенс, протирая глаза от привидевшегося. – Извини, что не успе… – Обнажённая, с исторгающимся из неё жарким дыханием, она пальцем остановила движение губ Валенса, обхватила его шею и уволокла короля в грёзы экстатической неги.

Если появление наложницы могло вызвать подозрения, то Валенс о них благополучно забыл. Насладившись соитием с Канис, он впал в спасительное забытье, но не его партнёрша. Удостоверившись, что король уснул, она тихонько встала с кровати, и подошла к балконному парапету, и, посмотрев на полную луну, шёпотом проговорила:

– Скоро. Уже очень скоро всё закончится. Потерпите ещё немного…

[1] Гессе Г. Последнее лето Клингзора.

[2] В древних рукописях по ботанике схожим по произношению с осокой (осокорь) называют чёрный тополь.

[3] Примерно девять литров.