Поиски тех, кто могли бы подойти пророчеству, продолжались. Искали не просто тех, кто были близки к роду королей, а кто сохранили в себе человечность, ибо письмена на древе в центре Столицы гласили: «Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран». Никто и не думал искать избранного среди людей, наполовину ставших пустыми, однако именно о них и говорилось в пророчестве, но с небольшой поправкой. Речь шла не о тех, кто стал, а о тех, кто уже изначально являлись пустыми. Родившиеся после распространения проклятия были наполовину люди, наполовину опустошённые. Это дети-полукровки – дефектные и неспособные чего-либо достичь. По крайней мере, так думали, пока те были младенцами. Но время шло, дети росли, и вскоре мнение на их счёт изменилось. Оказалось, что врождённая опустошённость влияла на всех по-разному. Кто-то отставал в одном, но преуспевал в другом. Слабые мышлением компенсировали свой недостаток физической силой. Те, кто не могли похвастать выносливостью, становились стратегами и учёными. Словом, опустошение вырывало один талант, но одаряло каким-то иным. То же было и с юным принцем Дивайдом, однако сам он не догадывался, что как-то отличался от других детей. Пустых по рождению было немного, и семьи, в которых происходило пополнение, всячески скрывали свои новорождённые горя. Дивайда выдавали за нормального ребёнка, но вскоре мальчик стал замечать за собой отличия от остальных детей.

Пока молодой принц был совсем маленький, ровесники во многом ему проигрывали: на ноги он встал раньше их, говорить и выполнять какую-то работу тоже научился с опережением. Словно бы во всех своих достижениях Дивайд шёл с упреждением на ветер, умудряясь оставлять своих сверстников с носом. Подрастя, он заметил свою развитость, отчего чувствовал за себя гордость, не ведая ни горестей, ни печалей. Но он не мог сказать то же самое и о своих родных. Родители делали вид, что гордятся им, но в душе будто стыдились своего сына.

Стоило речи зайти о Дивайде, особенно в моментах, когда он просился пойти куда-то с соседскими детьми, родительские сердца сковывал какой-то страх, а братский взгляд увертливо сбегал параболическим уклоном, то ли тоже из-за какой-то пристыженности, то ли из-за чувства вины. Мальчик не мог понять скованность его родственников, поэтому решил терпеливо ждать, когда тайна сама ему откроется.

Чтобы лучше понять родителей, Дивайд начал наблюдать за ними и тем, чем они занимались. Отца он называл творцом иллюзий. Глава семейства работал негоциантом и постоянно пребывал в разъездах. Уезжал то в ближайшие районы Альбедо, то забирал заказы из самого Нигредо – самых дальних уголков мироздания. Можно сказать, он был эдаким коммивояжёром между Столицей и всем остальным миром. Но несмотря на всю только кажущуюся значимость, его предпринимательские навыки были совершенно бестолковы. Для него всё это торговое ремесло было лишь некоторой встряской, что-то вроде той же бессмысленной занятостью, лишь бы убить время. Отец создавал видимость, что без него в семье начнётся хаос и разруха, нагрянет бедность и голод, когда как в действительности каждое слово было не более чем блефом, а действия – иллюзией контроля.

Свою мать Дивайд признавал хранительницей семейного очага, но не буквально, а символически. Она была своего рода знаком – символом безопасности, таким образом, создавая видимость семейной идиллии.

Что мать, что отец всегда играли второстепенные роли, когда как главную исполнял брат Дивайда – четвёртый и последний король – Валенс. Он был символом чистоты и равенства в мире, провозвестником закона и высшей благодетели. В его тени отец и мать приносили куда меньше пользы, ибо даже самая сложная выполняемая ими работа не могла соперничать с деяниями Валенса. Брат был всему головой: он не распределял семейный капитал, не составлял здоровые меню, чтобы его домочадцы питались продуктами высшего сорта; любой бытовой вопрос вызывал у Валенса чуть ли не припадок, порой оборачивающийся гневливостью, а иногда и апатией. Его больше интересовали темы духовные или, как минимум, хотя бы незаурядные. Казалось, будто он всю свою жизнь следует за какой-то мечтой, но о которой так ни разу никому и не обмолвился.

Такое представление о своей семье у Дивайда сформировалось к пяти годам. За всё это время молодой принц так и не узнал, что родители скрывали от него. Тем не менее ему это не мешало. По утрам он, не дожидаясь утренних петухов, любил бегать по полям, полно засеянных полынью. Ему нравилось, как утренний ветерок растрёпывал его чёрные волосы, как маленькие сапожки смачивала прохладная роса, отчего мордочка юного паяса отражала собою несравнимую ни с чем радость. Когда он пробегался по окраинам, ему часто приходилось видеть своего брата: уже на коне, с оголённым торсом, отрабатывающего как меткость стрельбы из своих чёрных револьверов, так и разные техники с охотничьим клинком. После прогулки отец и мать встречались с Дивайдом в столовой. Родители юного принца больше были совами: они не могли просыпаться рано. Так выходило, что когда квёл их сын – они бодрствуют, а когда ребёнку требовалось внимание или добрый совет, от родственников не то, что отклика, но даже взгляда было не выпытать. Другое же дело – Валенс. Он в любое время, в любом месте и в любом состоянии был готов выслушать и помочь.

В семь лет Дивайд начинал всё чаще сходиться с другими ребятами и изолировать его получалось всё труднее. Общение всегда проходило в одном и том же ключе: сначала все невинно играют, дразнят друг друга и гоняются один за другим, как бесноватые фавны, но как только к кому-то приходили его родители, веселье тут же спускалось по накатанной. Уводя своих отпрысков, чужие глаза сверлили Дивайда жутким взглядом.

– Отойди от этого монстра! – Как-то вскричала одна из матерей его очередного приятеля. – Разве я не рассказывала тебе о тайне сына Дивайнов?

Было бы славно, если бы сын боязливой за своё чадо матери тупо уставился на неё, рассмеялся над её предостережениями и, позабыв про всё, снова принялся играть с Дивайдом. К сожалению, такого никогда не случалось. Услышав материнское упоминание о проклятии Дивайнов, её сын сразу же бледнел и с вытаращенными глазами спрашивал:

– Так это он?

Его мать кивком подтверждала догадку сына, и временный друг Дивайда включал полный назад и под крылом своей преподобной матери отправлялся играть с другими детьми.

Подобный сценарий проигрывался постоянно. Однажды Дивайда это так разозлило, что он решил узнать обо всём у своего брата. Чтобы определить степень важности скрываемой мистерии, Дивайд решил разыграть одну историю. Но когда невинная шутка чуть не обернулась кровавой резнёй, до него дошло, что связанная с ним тайна не какой-то миф, а нечто вполне реальное и способное навредить окружающим.

– Валенс! – Постанывал Дивайд, имитируя выкатывающиеся из глаз слёзы. – Снова это оно – оскорбления, насмехательства. Не могу больше!

Король учтиво склонился перед разбитым горем братом и спокойно спросил:

– Кто же посеял обиду в твоей душе?

Когда Дивайд рассказал о том-то ребёнке и о той-то женщине, само собой выдуманных, действия Валенса испугали его, но в тот же момент доказали, что ради своих родных король мог пойти на самые ужасные деяния.

Совсем не изменившись ни в лице, ни в повадках, Валенс, с наброшенной поверх доброжелательностью, отправился в сторону, где его брата якобы как раз и унизили. Каким бы миролюбивым он тогда не казался, его всегда выдавало одно особенное свойство. Как только Валенс менялся внутренне, то вокруг него, словно незримый дух, уплотнялось какое-то поле, хоть и невидимое для глаза, но весьма чётко ощущаемое душой. Дивайд всегда чуял неладное, когда рядом с братом начинала плескаться эта его энергетика, будто бы те силы были и его, и, в тот же момент, кого-то другого – уже не столь радушного и милого со всеми добряка. Словно доверившись своим инстинктам, Валенс утрачивал своё сознание и становился инструментом в руках провидения. С этим своим настроем он постепенно приближался к месту, где, по словам Дивайда, обидели его брата.

Вроде бы обычная ситуация: брат обиженного ребёнка хочет поговорить о воспитании обидчика. Но обыкновенность случая исчезает, когда разговор складывается между не простыми семьями, а где одна из сторон королевского происхождения.

Дивайд жалел, что всё происходило не как у нормальных людей: где перед разговорами не приготавливают хладные клинки и не обтачивают их лезвия сыромятными ремешками. Ему стало жутко, но не за потенциальных жертв его фантазии, а за себя самого. Что если бы стало известно, что вся история – сплошная выдумка, а он лишь решил подурачиться? Само собой, вообразив то, до чего может дойти Валенс, Дивайд набросился на подрагивающую у ножен руку брата и стал в слезах умолять ничего не делать:

– Брось это братец, не надо!

Этот случай Дивайд запомнил и обещал себе больше не выпытывать у родных то, почему его все опасаются. Тем более, что ему так и не объяснили, отчего Валенс был столь серьёзен и намеревался сделать нечто ужасное. Король не наказал Дивайда, а только дал понять, что пока не время: когда придёт пора, тогда его брат обо всём узнает.

В восьмилетнем возрасте скрывать тайну младшего принца Дивайнов удавалось уже не так легко. Пока всех распределяли между гимназиями, лицеями и дорогими пансионами, к нему приставляли личных педагогов. Репетиторский коллектив был столь непосредственным, что его нельзя было и вровень ставить с какими-то, даже самыми высокородными учителями из высших заведений. Такое внимание к домашнему обучению опустило щиты и защищаться от расспросов Дивайда оказывалось уже невозможно. Тогда-то ему и раскрыли тайну его происхождения. Он узнал о том фатуме, которым его наградил мир. Маленькому принцу теперь было понятно, почему его называли монстром и не давали общаться с другими детьми. Он осознал, что является полукровкой – наполовину человеком, наполовину пустым. Вскоре у него с братом состоялся откровенный разговор.

– Я тебе никогда не рассказывал, чем занимаюсь, – начал издалека Валенс. – Ты знаешь, что мы, короли, выполняем особую работу. Её специфика заключается в трудности. Многие вещи нельзя поручить рыцарям. Они могут следить за порядком в обществе, но их старания направлены на сохранение баланса лишь среди людей. Короли же поддерживают баланс между человечеством и теми силами, которые ему противостоят, но так было не всегда. Десять лет назад стало распространяться проклятие, известное как опустошение. Тогда-то нас и стали отправлять на борьбу с теми, кого называют пустыми. Сейчас уже посылают не только королей, но и рыцарей, так как каждый человек теперь – на вес золота. Ты, наверное, заметил, что детей младше тебя практически нет. Это связано с тем, что, когда появилось проклятие, новорождённые были людьми лишь наполовину. Кто-то из них умирал ещё в младенчестве, кто-то превращался в полноценного пустого к трём-четырём годам. Но некоторые до сих пор живы. Они практически ничем не отличаются от обычных детей, если не брать во внимание серый цвет глаз. И да, Дивайд, ты – это и есть тот ребёнок, который был проклят ещё при рождении. Мы не хотели тебе говорить об этом, так как боялись, что это пошатнёт твою психику и ты… – Тут Валенс запнулся, глубоко вздохнул и продолжил. – станешь пустым. Пойми: мы оберегали тебя ради твоего же собственного блага.

С кем бы Дивайд не пытался подружиться, между ним и окружающими заведомо пролегала бездна. В желании построить через неё мостик взаимопонимания ему также всячески отказывалось, потому что любой родитель видел его, может, и не монстром, но кем-то бесчеловечным. Кому захотелось бы отдать своего сынишку на растерзание нелюдю?

«Может, над ним там эксперименты ставят или в цепи заковывают, да как с рабом потешаются? Что?! Он их сын! Вот так напасть… Ну, в семье не без урода; отщепенец для человечества и друг опустошённых. Неперспективное у мальца будущее!» – вот то, что Дивайд ожидал услышать от всякого встречного после просветительного разговора с братом. Его стала одолевать паранойя, и вскоре попытки обрести друга больше не предпринимались.

Взвесив все факты, мальчику не оставалось ничего другого, кроме как принять судьбу полукровки и самосовершенствоваться, лелея грёзы рано или поздно всё-таки обрести человечность и получить право называться человеком.

Обучение давалось Дивайду нелегко. Он был довольно неусидчив и постоянно отвлекался. Ни один из преподаваемых предметов не вызывал у него интереса. Читать книги ему не нравилось, так как, стоило взяться за учебную литературу, его тут же начинало клонить в сон. Но однажды Дивайд наткнулся на то, что всё же смогло его заинтересовать. Это оказалась книга, описывавшая качества, которыми должен обладать каждый ученик. Ни сдержанность, ни пунктуальность, ни внимательность - ни одна из этих черт не привлекала Дивайда. Он не чувствовал, что, развив в себе эти качества, сможет чего-то достичь, однако кое-что всё-таки задело его взгляд. Правило, гласящее, что нужно не сравнивать себя с другими.

Не сравнивай себя с кем бы то ни было; не сравнивай свой труд с чужими результатами; не ограничивай своё «Я» какими-то рамками. Когда с кем-то проводится параллель, велика опасность сойти с собственного пути. Начнут перениматься чужие черты характера, другие ритм жизни и повадки, а если нас не с кем сравнивать, то окажется, что мы станем принимать себя такими, какие есть.

Эти слова запади Дивайду в душу, ведь в этом и был корень его проблем. Он знал, что не похож на окружающих, и поэтому старался выдать себя за того, кем не являлся: человека. Ему требовалось примириться с судьбой полукровки, и мальчик поклялся, что любой ценой станет не просто человеком, но даже лучше. Он докажет, что и полукровка способен на многое.

Следующие шесть лет Дивайд искал то, к чему он был предрасположен. Учёба ему всё не поддавалась, поэтому свои поиски он направил в практическое ремесло. Выяснилось, что мальчик хоть и был туговат на мысли, но имел отличные физические параметры. Он мог долго выдерживать физические нагрузки и быстро восстанавливаться. Эта особенность раскрылась лишь к четырнадцати годам, и для проверки своих сил Дивайд стал поджидать случай, когда ему получится проявить себя.

Долго ждать не пришлось, так как вскоре было организовано что-то вроде рыцарского турнира для несовершеннолетних. Хоть в этом мире совершеннолетие – понятие весьма расплывчатое, на официальных мероприятиях им не пренебрегали, отчего в категорию участников входили все, кто ещё только обучались и по какой-то причине желали проверить свои навыки. Когда в списке участников прозвучало имя Дивайда, это насторожило одного из судий, коим оказался Валенс. Короля из рода Дивайнов поставили судить стрельбу из луков. Многие хотели опробовать свою меткость с более серьёзным инструментом, вроде револьвера, однако тот считался трофеем, который следовало ещё заслужить, и выдавался он лишь по исполнению восемнадцати лет. Поскольку на момент участия в турнире Дивайду было только четырнадцать, то с призывающим гонгом: «Занять огнестрельные позиции!» его спину не оплетали кобуры с патронташами, а их место скромно занимал небольшой колчан с парой-тройкой стрел.

Некоторые посматривали на полукровку Дивайнов с недоверием, кто-то со страхом, но были и те, кто симпатизировали ему. Это оказались такие же проклятые по рождению, как и Дивайд. Им было по четырнадцать лет, и они также происходили из королевской семьи. Их отцом являлся второй король – Септимо. Братьев звали Номос и Логос. Они были близнецами и не имели склонности к какому-то определённому ремеслу. Их талант раскрывался в способности переносить как телесное, так и психическое напряжение. Мать близнецов умерла при родах. Хоть отец и говорил им, что в этом нет их вины, сами же братья чувствовали, что если бы они были нормальными, то их мама бы выжила. Чтобы смыть с себя грех, самоубийство оказывалось не лучшим вариантом, отчего сыновья второго короля поклялись: во что бы то не стало уничтожить опустошённых – всех до единого. Взрослому человеку это желание показалось бы смешным, однако в юном возрасте подобные стремления видятся вполне осуществимыми. Клятва искоренить проклятие мало того, что не позволяла природе пустого взять над ними верх, так вдобавок и помогала совершенствовать свои навыки с куда большим опережением, нежели у сверстников. Даже Дивайд – такой же полукровка – проигрывал им в скорости и силе, однако давал фору в кое-чём другом.

Многие были искусны в теории, кто-то – в стратегическом планировании, некто – даже в несении литургии, но в стрельбе Дивайду не было равных. Результаты оказались ошеломительными: как для публики и других стрелков, так и для судий. Все стрелы, будь то десяти или пятнадцатиметровая дистанция, всегда поражали центр мишени. И тут кто-то воскликнул:

– Дайте юноше огнестрел. Лучник он великолепный, но так ли хорош с железом в руках?

Толпа вокруг полигона расступилась и пропустила к Дивайду его брата, уже вынимавшего свою легендарную осоку. Публика смолкла, а судьи в своих креслах подались вперёд. Все затаили дыхание.  Вложив в свою руку револьвер с рукоятью из чёрного тополя, Дивайд прицелился в поставленную перед ним мишень с расстояния двадцати метров. Его дыхание остановилось, мир кругом замедлился, а цель приблизилась, будто под увеличительным стеклом. Прогремел выстрел, и цель была поражена. Выступление на турнире повернуло жизнь грязнокровного отпрыска Дивайнов на сто восемьдесят градусов. Его всё ещё не признавали человеком, но и пустым перестали считать; по крайней мере, прекратили видеть в нём того, кто мог потерять рассудок.

Это же касалось и сыновей второго короля. После турнира Дивайда подловил Логос и предложил пройтись. Ему, как и сыну Дивайнов, было интересно, насколько они похожи и чем отличаются. Логос начал:

– У тебя есть мечта, Дивайд?

– Я хочу стать тем, кто заслуживает называться человеком.

– А что значит «быть человеком»?

Дивайд не смог ответить.

– Ладно. Тогда другой вопрос. Ты ему уже поддавался?

Логосу не нужно было пояснять, о чём он. Дивайд это и так понимал.

– Нет. А ты?

Тяжело вздохнув, Логос, словно постарев в лице на десяток лет, ответил:

– Да. Точнее, не я, а брат. Мне не хочется рассказывать об этом. Куда важнее то, что мы поняли. Если и можно побороть проклятие, то только точно поставленной целью: когда ты знаешь, куда тебе нужно направлять силы и каков будет примерный результат. Мы с братом дали слово, что искореним опустошённых – всех до последнего.

Произнося это, Логос остановился и стал смотреть на опускающееся за горы солнце. Не щурясь и не отводя глаз от заката, он спросил:

– Каково наше предназначение? – Дивайд молчал. Он стоял позади Логоса и ждал, пока тот сам себе ответит. И не потому, что не знал ответа. Дивайд чувствовал, что Логос готов сам себе ответить. Ему только нужен был тот, кто заставит его начать свой монолог. – Мы не знаем, что значит быть человеком. Нам также неизвестно и то, что теряют пустые и что они стараются вернуть, – Логос рассмеялся. – И не забавно ли, что люди не знают, кто они. И ты, Дивайд, хочешь стать неизвестно кем? Хочешь стать тем, кто не может разгадать тайну своего происхождения? Быть человеком – это то же, как быть ничем – пустым сосудом.

Дивайд уже не мог сдерживаться и прервал Логоса. Он боялся, что тот в своих размышлениях свернёт не туда.

– Для тебя нет разницы между человеком и пустым? Как мож…

Логос говорил тихо, но его слова звучали столь чётко, что, стоило ему что-то произнести, у Дивайда сразу же пропадало желание перечить.

– Человек – это тайна. Опустошённые – тоже тайна. Для нас обе эти природы – загадки. И я ещё раз спрошу тебя, почему ты хочешь стать человеком? К чему ты идёшь? Что ты хочешь получить? – С каждым заданным вопросом Дивайд чувствовал, как его мечты, устремления, цели, желания – всё превращалось в пыль. Философия Логоса обесценивала всё, чем он дорожил. Дивайд не мог ничего сказать, и он решил задать тот же вопрос адресату, на что тот с жуткой улыбкой ответил. – Я тоже не знаю, но в отличие от тебя, Дивайд, я не хочу быть человеком. И нет, я не признаюсь в том, что хочу стать опустошённым. Ты разве не понимаешь, что удел полукровки – это не проклятие, а дар. Нам дана возможность выбора, и выбирать нужно не между двух, а из трёх.

– Трёх?

– Именно. Наш отец рассказывал, что, когда стали рождаться полукровки, их считали ошибкой природы. Но посмотри, чего мы сегодня достигли. Мало того, что не уступали остальным участникам, так ещё и обошли их. Если мы для чего-то и появились, то только для того, чтобы ознаменовать собой новую веху истории.

До этого Дивайд никогда не думал, чтобы мириться с выпавшим ему при рождении жребием. Он всегда хотел избавиться от разрывающей его двойственности. Быть либо человеком, либо превратиться в опустошённого – вот как он смотрел на цель своей жизни. Но выслушав Логоса, теперь он задумался, действительно ли ему этого хотелось.

В последних лучах солнцах, в свете кроваво-алого заката, Дивайд спросил:

– И ты думаешь, что понять природу полукровки будет легче, чем человека?

– Нет. Скорее даже труднее. Но как я сказал, главное – это право выбора. Неважно, кем мы хотим стать. Важно то, какими нас сделает время.

– То есть ты хочешь отдаться на поводу случая? Пусть всё складывается так, как сложится?

– Возможно. Стану человеком – значит, так тому и быть. Если опустошённым, то… Что ж, надеюсь, я не причиню вам много вреда, и вы побыстрее избавитесь от меня.

Логос говорил без тени страха. На его лице продолжала светиться улыбка, однако в душе у него было далеко не радостно. Дивайд чувствовал, что бо́льшая часть сказанного – правда, но от чего-то всё-таки веяло ложью. А что именно это было – Дивайду оставалось неясным. Так он познакомился с тем, кто, может, и не был ему близок по духу, но, во всяком случае, оказывался таковым по природе. Солнце село, и полукровки простились, пообещав друг другу, что когда-нибудь они снова встретятся и вновь постараются узнать, кем им суждено стать.

Ночь после турнира Дивайд так и не уснул. Слишком много он перенёс за один день. Всю ночь его одолевали разноречивые мысли о том, в чём его предназначение и правильный ли им избран путь. Рассвет он встретил, как спасение от этих раздумий. Только появились первые лучи, Дивайд тут же поднялся и отправился на прогулку. Выйдя, его слух сразу же уловил знакомые раскаты. То звучала «осока» Валенса, и, не терпя ни минуты, Дивайд зашпорил самого резвого скакуна и направился к источнику звука. Братья встретили друг друга с привычной открытостью. Валенс снова поздравил Дивайда с турнирными достижениями и согласился вернуться обратно в поместье. Но перед уходом с тренировочного плаца он сказал:

– Дивайд, ты понимаешь, какое открытие ты вчера совершил?

– Мне казалось, – недоумевающе уточнял Дивайд, – моя практическая сноровка была вполне предсказуема. Ты не хуже меня знаешь, насколько я плох в теории.

– Эх, невежда ты эдакий, – заботливо взъерошив волосы брата, продолжал Валенс. – Не пойми меня грубо, но все считают тебя нелюдем из-за страха, что вы обратитесь. Народ до сих пор ожидает, когда пустой внутри вас вырвется на свободу, ведь почти ни один полукровка не дожил до твоего возраста. Почти все обратились в пустых, но ты – исключение. Сыновья Септимо тоже наглядный пример того, что мнение о вас – это не более, чем стереотип. Когда ты вчера потрясал народ, видел бы ты, как трибуны, все с отвисшими челюстями, смотрели на тебя! На того, в ком течёт дурная кровь, но превосходящего их в мастерстве стрельбы, – Валенс взял паузу. В лице он стал более строгим и перешёл на тему, о которой доселе никому не рассказывал и которую пытался узнать Дивайд ещё в восьмилетнем возрасте. Валенс поведал брату о той мечте, преследуемой им вот уже четырнадцать лет. – С самого твоего рождения я исследую геном пустых, стараюсь найти пути исцеления от этой чумы, и твоё вчерашнее представление приблизило к правде одну мою гипотезу. Не важно, кого в тебе больше: человека или пустого. Вероятность стать кем-то одним всё же существует. Я не пока не могу объяснить, как делается этот выбор, но думаю, что это зависит от желания. Мне не раз приходилось видеть, как люди поддавались проклятию. Кто-то утрачивал разум и превращался в пустую оболочку – призрак того, кем человек когда-то был, но находились и те, кто не подчинялись, а подчиняли.

– Ты имеешь в виду, что люди по своей воле стремились стать пустыми?

– Да, и за это они сохраняли какую-то часть рассудка. Их нельзя ставить в один ряд с обыкновенными пустыми. Представь, что у тебя была бы огромная сила и невероятная живучесть, и ты при этом сохранил бы своё сознание? Вот, что может случиться, если избрать путь опустошения.

Дивайд не знал, почему слова брата противны ему. Хоть Валенс и говорил о невообразимых вещах, вроде обретения могущества и контроле проклятия, Дивайду отчего-то было неприятно это слышать, ведь цель его жизни заключалась равно в противоположном. Он не хотел показаться неучтивым по отношению к брату и, не желая более расшатывать каскад собственных устремлений, вернулся к теме турнира:

– По-твоему, ещё вчера меня воспринимали только как будущего пустого? Что ж, теперь всё будет иначе. Даже сыновья второго короля показали отличные результаты. Думаю, если с нас и не спал этот тупой стереотип, будто мы недоразвиты и вот-вот потеряем рассудок, то, по крайней мере, он поубавил в весе. И вообще, неужели ты пришёл к своим выводам только глядя на мою меткость? Не слишком ли завышено ты смотришь на всё? И не подумай, я не пытаюсь тебя раскритиковать, а хочу предостеречь, ведь понимать других людей мне всё ещё тяжело. Как бы я не приблизился к планке называться человеком, меня так и не покидает ощущение моей отчуждённости.

– И всё же хоть ты этого и не замечаешь, но ты меняешься, –подбадривал своего брата Валенс.

Правда это или нет – Дивайд не знал. Предположение его брата посеяло в нём надежду когда-нибудь, но всё-таки стать человеком. Главное – это не сворачивать с намеченного пути.

Уходя с полигона, краем глаза Дивайд всё же успел осмотреть приговорённые Валенсом мишени. Всего пара отверстий зияла ровно в центре, когда как остальные – то на пару сантиметров влево, то на несколько миллиметров вправо.

*                                  *                                  *

Прошло ещё четыре года, и Дивайд достиг восемнадцатилетнего возраста. В пропущенном промежутке не было каких-то великих изменений. Всё, чем была занята голова молодого принца, посвящалось оружейному ремеслу, физической и умственной подготовке. Учителя всё продолжали натаскивать нерадивого ученика, однако многое из преподаваемого так и оставалось на периферии. Дивайду не были интересны законы, которые требуется соблюдать в обществе. Правила мирской жизни представлялись ему обузой, ведь он чувствовал, что создан совсем для иного. Да и кто бы на его месте согласился отсиживаться в стенах Столицы, когда человечество вот-вот норовит исчезнуть?

Дивайд мечтал стать рыцарем. Надеяться на королевское слово своего брата ему было противно. Он хотел сам пробиться к своей цели, и поэтому решил сдружиться с командиром столичной стражи – Ванием. Этот человек не был тугодумом и завсегдатаем своего роскошного кабинета. Всё оказывалось как раз наоборот. Его то и дело никогда не удавалось застать на причитающемся ему месте. Кабинет Вания только из приличия периодически очищали от пыли, в то время как сам он постоянно пребывал в разъездах. Никому не требовалось объяснять, какие у него были командировки. Все и так знали, что глава рыцарского ордена противостоял тем, кто угрожал людям. Когда-то он карал бандитов и воров, но после появления проклятия фокус сместился на новую цель. Теперь его, как и королей, занимала борьба с опустошёнными, но в отличие от большинства рыцарей Ваний не боялся наведываться к самым границам Нигредо. Он не чурался сложной работы, напротив, она приносила ему удовольствие. Сам по себе Ваний имел каштановые волосы, уже начавшие понемногу редеть. Нос был с небольшой горбинкой, а глаза поставлены широко, но из-за частого глядения в мушки своих револьверов взгляд его стал прищуренным. Над губами красовались барские усы. Ниспадая до подбородка, они заменяли собой и бороду, и бакенбарды, вдобавок ещё и компенсировали лобную алопецию. То, как Ваний ухаживал за своими «кудрями», не могло равняться с мастерством ни одного брадобрея; до того филигранно вычёсывался каждый волосок, что, казалось, сгниёт тело, кости превратятся в труху, но его усы мало того, что останутся нетронутыми, так ещё и умудрятся пережить саму вселенную. Вот какой трепет бессмертности вселяли эти два волосистых змея. Тело столичного атамана дышало невиданной энергетикой, но многие походы не могли не оставить некоторых напоминаний. Оно было усыпано шрамами: от крохотных порезов до отпечатка почти в упор выпущенной шрапнели. Самым роковым приветом из прошлого всё же оставалась хромота на правую ногу. Со стороны было незаметно, что Ваний прихрамывает, но стоило солнцу спрятаться за тучи и начаться дождю, старые раны тут же начинали ныть. От этой диковинной закономерности Ваний всегда сверялся с прогнозом погоды. Ему приходилось допрашивать всех столичных знатоков метеорологии, и, когда мнения большинства сходились на одном и том же, удовлетворённый или нет своим допросом, – тут уж в зависимости от услышанного – пытатель добавлял в свой график определённые коррективы, однако никто не сомневался, что если где-то пойдёт страшный ливень, то Вания это лишь задержит, но не остановит, так как его не пугали ни грозы, ни смерчи, ибо человек он был поистине феноменальной стойкости.

Как-то поймав Вания в Столице, Дивайду выпал редкий шанс завязать разговор:

– Ещё три дня и всё ученичество, наконец-то, пойдёт в пекло! Больше никаких: «Господин Дивайд, я вас ожидаю в своём кабинете. Пора продолжить изучать историю, географию и прочую дребедень, от которой у вас так и раскалывается голова».

– Значит, посвящение через три дня говоришь? – Сквозь свои по-ковалерски пышные усы говорил Ваний. – Жаль, что не смогу присутствовать на инициации, снова вспышки на границе меж Альбедо и Нигредо.

Дивайд знал, что старый стрелок обманывает его. Ванию было в радость находиться поодаль от всего, что отвлекало его от работы, даже если той не предвиделось.

– Хоть от меня-то не скрывай свой восторг, что будешь отсутствовать на столь сонном мероприятии, ведь я и сам не перевариваю все эти формальные посвящения, – с досадой произнёс Дивайд.

– Становление рыцарем – дело нешуточное. Его почитают чуть ли не на ровне с коронацией. Тебя начнут видеть потенциальным героем даже тогда, когда ты ещё ничего не сделал. Это огромное счастье для молодых сорванцов, нюхавших порох только на полигонах, – тут Ваний брезгливо сплюнул в сторону. – Вот от таких людей действительно тошнит. Но в тебе у меня нет сомнений. Думаю, стоит мне только предложить…

– Так ты всё-таки согласишься взять меня в следующую вылазку?! – Резко перебив и полный неземного восторга, Дивайд смотрел на Вания, как на спасение – возможность выбраться за пределы города, стяжавшего его восемнадцать лет.

– Да-да, только утихомирь свой пыл, – словно отнекиваясь, говаривал Ваний. – Всё же нельзя видеть себя только в чём-то одном. Человек – это универсальное существо, и в его распоряжении… – Тут старый рыцарь запнулся и вспомнил, что речь идёт не совсем о человеке.

Припомнив Дивайду, что полукровки довольно узконаправленны, он решил более не научать его своим жизненным опытом. Какое-то время они пребывали в молчании, пока не добрались до площади. На ней всё также стояло древо. За двадцать лет его корни успели цепко переплестись с мраморным фундаментом и стать с ним единым целым. За все минувшие года к нему никто так и не смог подойти. Как и гласила высеченная на стволе надпись, за невидимое поле сможет пройти лишь избранный.

Единственное изменение, произошедшее со столичной достопримечательностью, крылось в его окрасе: крона поменяла цвет с зелёного на золотисто-охряной, и всё чаще замечалось, что листья стали понемногу опадать. В чём же заключался посыл матери природы – до сих пор оставалось тайной, но все, как один, чувствовали: упади с кроны последний листочек, случится нечто непоправимое, поэтому чем бы не занимались короли, рыцари и жрецы, задача у всех одна – это разгадать данное человечеству послание: «Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран».

Присев на скамью недалеко от дерева, Дивайд и Ваний заметили проходящую рядом процессию. Люди расступались в стороны, пропуская перед собой храмовую стражу. Они сопровождали паланкин с какой-то важной особой, и так вышло, что один ребёнок не успел отойти. Стража расценила его медлительность как неуважение.

– Да как ты смеешь столь неуважительно относиться к Епископу! – Взревел один из храмовников.

Это был грузного телосложения воин, и даже, если речь шла о маленьком мальчике, он не преминул обрушить на того всю свою силу. Клирик начал нещадно избивать невинного ребёнка розгами. Закончив с воспитательной работой, он бросил мальчишку перед паланкином и заставил его молить о прощении, однако никаких извинений так и не последовало. Кровоточащее тельце виновника столь ослабло, что тот потерял сознание, после чего его выбросили в толпу зевак. Сам же клирик-палач просто потёр ладоши, будто отлично исполнил свой долг.

– Ты, быстро, ко мне! – Командным голосом приказал всё тот же клирик. К нему подбежал страж рыцарской гвардии, и несмотря на свою более высокую должность, он смиренно стал выполнять приказы церковного служителя. – Убери-ка здесь и разгони эту ватагу, нечего здесь смотреть.

Глядя на всё это, Ваний не выдержал и решил сымитировать желание Дивайда стать рыцарем:

– «Хочу быть рыцарем, отправиться в далёкие странствия», а на деле поставят вот так истуканом на площади и заставят подтирать задницу всякому храмовнику.

– Но почему с рыцарями так нагло обращались? Разве служители храма стоя́т не ниже?

– Кажется, наши религиозные друзья задумали что-то неладное, иначе не стали бы дерзить рыцарям, – проводя взглядом всё отдаляющийся паланкин, Ваний закурил бриаровую трубку и решил поделиться своими домыслами. – Храмовники хотят заменить собой рыцарей, а дьяконы и пресвитеры – институтских учителей. Если так и дальше пойдёт, то скоро и к королям начнут относиться с пренебрежением. Не хотелось бы, чтобы наш столичный синедрион случайно забылся и решил покуситься на самого Бога. Тогда мы точно проблем не оберёмся.

– Как? Ты тоже думаешь, что Создателя хотят свергнуть?

– Ах, недалёкий ты мой Дивайд! – Прохохотав, заявил повеселевший от табака Ваний. – Что же это, неужели опустошённая часть тебя окончательно взяла верх и теперь ты не способен связать пару простых фактов?

Дивайд думал, что сказал нечто запретное; даже голос понизил, чтобы его не слышали посторонние, однако это совершенно не требовалось. Ваний говорил об этих же самых якобы запрещённых вещах в открытую и очень громко. Казалось, он специально старался привлечь к себе внимание. Закончив линчевать Бога, он посоветовал хорошенько осмотреться. Дивайд боялся, что окружающие будут смотреть на них тем же взглядом, который ему приходилось видеть большую часть своей жизни: когда на него смотрели не как на человека, а как на монстра. Однако он увидел не то, чего опасался. На площади не появились сонмы революционеров, восхвалявших дерзость слов Вания; также не было и ропщущих полицеймейстеров. Перед ними прогуливались всё те же, почти никак не изменившиеся ни в лицах, ни в поведении, прохожие. В тот миг Дивайд словно прозрел. Лица отражали не ненависть к сказанному Ванием, даже не безразличие, а чуть ли не полное согласие. Это открытие помогло понять и другое. Исследования Валенса, сомнения Вания в Боге и согласие с ним народа говорили об одном: в Столице что-то готовится, и час, когда это начнётся, уже не за горами.

Перед тем как расстаться, Ваний поведал Дивайду о своём последнем посещении храма, где пребывал Бог:

– И вот, выходит этот совершенный образ! Короли, все преклонённые, застыли в первом ряду. Во втором, с горящими благовоньями и в своей покорной литургии, молились жрецы. А в третьем, со своими верными подопечными, расположился я. По отношению к первым двум наш коленопреклонённый ряд представлялся регуляторами социальной жизни. Оббежав нас своим взглядом, Отец стал каждому выдавать то или иное поручение. И пока длились все разъяснения, я не мог отвести глаз от бьющегося за его светящейся ризой сердца. Видел ли ещё кто-то замеченное мною, мне тогда духу не хватило спросить. В нашем – уже не столь кажущимся мне великим – Создателе я увидел тёмную воронку. Она напоминала что-то вроде метки. Я не сомневаюсь, что это был знак опустошения – точно такой же, какой появляется у пустых. Вот что было внутри нашего Отца. Его артерии и вены просвечивали чёрной желчью. Вокруг адамантово сиявших зрачков, словно корневище, разбредалась система тёмных капилляров. Чёрт бы побрал тогда моё зрение, ибо даже чувством близости с ним, я уже ощущал то же, что и рядом с пустыми. И если правду говорят, будто мы – сыновья и дочери его и во всём следуем за природой нашего Творца, то не значит ли это, что все наши проблемы только оттого, что заболел наш божественный папенька? Если он и есть источник проклятия, то революция, Дивайд, не просто возможна, но необходима.