16

Солнце понуро, будто бы нехотя, выглядывало из-за редких тучек. И хоть свет и был достаточно ярок, словно настал самый обычный день, все же ощущение неприятного зуда в глазах из-за него заставляло закрывать их. Желание пропустить этот день вызывало даже просто нахождение на улице, ведь уже с утра воздух был чересчур влажен и вязок. Как раз из-за излишней влажности Мая проснулась даже раньше Аны, которая спала рядом. Девочка усилено, как бы ища защиты, прижималась к подруге, зарывшись с головой под одеяло. Только макушка, покрытая слабосветящимися белыми волосами виднелась из-под защитного кокона. Мая решила не будить девочку, так что аккуратно встала и начала, не торопясь, одеваться. Чуть позже она вспомнила, что должна отпроситься у Николая на вечерний фестиваль. Ана же, перестав чувствовать рядом с собой подругу, оставаясь во сне, поджала колени к груди и обхватила их руками. Сжатое в ноющей тоске лицо так и оставалось под одеялом до пробуждения Аны…

…девочка все-таки наткнулась в своих ночных исканиях на произведения, подобные тем, от которых её так старательно пытались отгородить. В первое время она не могла поверить в то, что читает. Почему? Даже в детских сказках иногда упоминаются убийства «чудовищ», «монстров», «поганцев» (и ещё множество разных обидных прозвищ, относящихся к духам). Ана не запомнила ничего из того, что читала. В голове остались лишь те эмоции отчаяния, шока, обиды и непонимания, уже пытающиеся сломить последнюю надежду, которая держалась на Новмире и Мае. Ведь если они ведут себя по-доброму, то могут найтись и другие? Она должна лично посмотреть на людей и понять. Когда Ана проснулась от заботливой попытки Маи разбудить её, то уже знала, что будет делать этим вечером. И лучше бы Новмир ещё не был в состоянии быть на сегодняшнем фестивале…

***

Но он был. Уже лежал, опустошенным, придавленным потолком взглядом смотрел наверх и думал. Думал о том, как ему заставить людей образумиться. Как ему освободиться и очиститься, заодно освободив и очистив безумцев, что не могут разглядеть очевидных недостатков и брешей в их мировоззрении. Его бледное, осунувшееся лицо скупо, будто искусственно, освещалось светом из окна. Блеск глаз сменился какой-то шершавостью мутного стекла, губы истрескались из-за жажды, которую он не замечал. Всё внимание было направленно только внутрь себя и на то светлое будущее, которое он сможет принести своими действиями. Но какими? Ответ пришёл сам собой. Сначала аккуратно подбирался из дебрей, и, подобрав идеальный момент, выскочил тогда, когда парень был готов его принять. Осунувшееся лицо мрачно озарилось каким-то пониманием. Ну, конечно. Раз терпеть больше нет сил. Раз надежда на личное счастье так же пропала. Раз ему нужно образумить помутившиеся сознания, то нужны ёмкие слова с не менее ёмким, идеально завершающим мысль финалом. Да! Именно он станет тем, кто даст начало осознанию безвыходности текущего положения!

Тело поднялось с кровати, взяло какой-то пишущий предмет, достало откуда-то листок бумаги, село за стол и начало марать белый лист мрачно-черными чернилами…

***

В это время Николай понуро, сгорбившись над столом и опершись об него локтем, сидел в своём кабинете. Рядом с ним стояла стопка блокнотов в кожаных переплётах. Старик с вниманием пробегал глазами страницы одной из этих тонких книжек. Когда же он дочитывал последнюю строку в блокноте – откладывал его в сторону и брался за следующий. Но чем ближе Николай подбирался к заключительной, более толстой книжке, тем медленнее продолжал читать. Он будто бы пытался найти объяснение чему-то. Вот только старик знал, где искать ответ на волнующий его вопрос. А именно на внезапную параллель образов, которая засела у него в голове после вчерашней встречи с галлюцинацией. Николаю нужно было убедиться, что он не сошёл с ума, и что его внезапное видение имеет тесную связь с ранее пережитым опытом. Но все же его пугало то, что он искал. Когда же, через тернии, сделав усилие, Николай дошёл до нужного ему фрагмента текста, то захлопнул блокнот, собрал остальные записи и сложил их в тот же выдвижной ящик стола, где лежала та самая фотография с такими счастливыми старушкой и маленькой девочкой у неё на коленях. После того, как он запер ящик, старик откинулся в кресле, и его лицо выражало не то освобождение от мук и уверенность в том, что он еще не потерял рассудок окончательно, не то тоску и сожаление о прочитанных им строках.

Через некоторое время к нему постучали – в кабинет вошла Мая. Вместе с ней в до этого освещаемую лишь настольной свечой комнату проник и приятный мягкий свет.

- Завтрак готов, господин. – Послушно произнесла женщина.

- Да, хорошо… Я пойду, проведаю Новмира. – Сказал, поднимаясь с кресла, старик.

- И, господин, я… Я хочу попросить у вас отгул на сегодняшний вечер, на Июньский празндик. – Она запнулась. – Для меня это действительно важно. – Почувствовав необходимость того, что нужно показать серьёзность намерений, продолжила служанка.

- А… Конечно. – Добрая и понимающая улыбка мимолетно скользнула по измученному лицу Николая. – Он вышел из комнаты.

Мая же осталась одна в кабинете. Она виновато теребила скрепленные перед ней внизу пальцы, словно её самые темные ожидания от этого разговора не оправдались.

***

Пока Николай поднимался, тяжело шагая, по лестнице к внуку, он услышал пару глухих стуков со стороны комнаты юноши. Чуть постояв в недоумении, старик прибавил шагу. Неужели очнулся? Но нет: открыв дверь комнаты, Николай застал его все так же лежащим в постели в той же позе. Значит, снова галлюцинации.

Поглядев на лицо внука какое-то время, Николай вышел из комнаты и направился в соседнюю. Там он застал мирно сидящую в кресле-качалке старушку, покрытую зеленым пледом. Точнее, старушку для всех, кроме Николая. Он же видел в ней всю ту же молодую красивую девушку, которой когда-то говорил теплые слова, с которой советовался и проводил дни и ночи. Он помнил, как знакомил её со своими родителями, и ругался с ними из-за запрета на брак с возлюбленной. С болью он вспоминал те дни, когда им приходилось ругаться на почве воспитания Новмира, перебирал в голове до боли острые слова, необдуманно сказанные во время этих скандалов. Теперь же он может только сидеть перед ней, как сейчас, смотреть на её закрытые веки и, не надеясь на ответную ласку, гладить бархатные морщинистые кисти жены.

Но сегодня, он сам не знал точной причины, впервые за долгое время Николай заговорил с ней. Точнее, решил сказать ей лишь пару выстраданных фраз.

- Похоже, ты была права…– Мягкое молчание. – Да, пора было уже давно остановиться и рассказать ему всё. – Глубокий вздох, после которого старик медленно встал, крепче сжав руку жены. – Я люблю тебя и…  – Печальные морщинки собрались вокруг его глаз. –Прости меня.

***

Долго не притрагивалась к дневнику: некогда было писать (да и материал долго копился, потому что мало что происходит, кроме подготовки и того, что я устаю). Нет, я не жалуюсь, ведь понимаю важность всего этого труда. Дак вот, за эти несколько недель мы сблизились с Онуфрием. Прежнее странное послушание пропало и остались только дружеские отношения. Есть стойкое предчувствие того, что мы станем не разлей вода, ведь он единственный, с кем я сейчас близко общаюсь. Он рассказал мне про себя: обычный парень из рабочей семьи, идеально учился в школе с военным уклоном. За эти достижения его и определили сюда. Он с такой любовью и тоской рассказывал мне про свою семью. Про то, как самоотверженно его родители работают, чтобы обеспечить его братьев и сестер. А их в сумме целых 5 человек! Хочет добиться высокой должности и на большое жалование обеспечивать всю семью. Да, на первый взгляд он хоть и казался скользким человеком, но на самом деле тот ещё ранимый душка. Даже на безобидные шутейки, бывает, немного кривит в обиде лицо. Но ненадолго: через несколько секунд все это пропадает, и разговор продолжается в том же уютном тоне. Он даже дотащил меня на себе, когда во время очередного тренировочного забега вдалеке от лагеря я подвернула ступню. Сказал, что не может оставить меня отставать на морозе. Правда, его потом за это отчитали, за что я извинилась, конечно. Даже помог мне найти тот браслетик от Новмира, когда он во время уборки снега затерялся. Пришлось ночью тайком вокруг казарм лазить. Пишу все это и улыбаюсь как дура… В общем, лучше мне стало с появлением Онуфрия. Не знаю, когда снова притронусь к дневнику, надеюсь, что скоро.

9 февраля 1548 год. Вера Потеря