𝄞 Marc Streitenfeld: Honoring the Dead

Минув крупную реку и раскинувшийся у нее поселок, повозка Иоахима Эйтевала благополучно вышла на пограничный фронтир. Дорога здесь всегда совершенно пуста. Население окраин королевства достаточно холодно относится к путешествиям, предпочитая отсиживаться в своих укрепленных селах. Оттого и темпы жизни здесь не такие как в столице.

Даже понятие времени в этих местах меняется. Евангелий Крали давно заприметил эту особенность. В крупных населенных пунктах жизнь всегда подстраивается под городские часы, нависающие над главной торговой площадью. У них, как и полагается, две стрелки – для часов и минут. В монастырях, где народ спокойнее и никуда не спешит, на часах стрелка только одна. Больше монахам ни к чему, их распорядок дня требует лишь вовремя являться на молитвы и отходить ко сну.

В деревнях на часах не было стрелок – в том смысле, что и самих часов не было. Время тут вязкое, как молочный кисель. Просыпаешься с первыми петухами, работаешь – пока солнце не сделает оборот. В ночной темени нехитро развлекаешь себя выпивкой или другим сельским способом. Потом немудреный цикл начнется сызнова.

Такой образ жизни подходит не всем – высока вероятность сойти с ума от медлительности процессов. У крестьян, впрочем, не было выбора. Да и сравнивать было особо не с чем. А вот Крали, не привыкший сидеть долго без дела, уже начинал понемногу скучать. Он замечательно пристроился в повозке торговца, забросив ноги на вверенный ему голубиный короб. Пейзаж вокруг был ничем не примечателен, бледно-зеленое ничейное поле простиралось на многие версты и заканчивалось далекой черной стеной – должно быть, лесным массивом. Отсюда разве увидишь наверняка? Зрелище простора действовало на Крали подобно сильному снотворному.

– А что, Эйтевал, есть ли у тебя дом, в который ты вернешься после этой дороги? – за проведенное вместе время Крали и торговец вроде бы пообтерлись, и такой вопрос уже не казался смущающим.

– А как же, – спутанная борода Эйтевала зашевелилась, под ней наверняка складывалась улыбка. – Зачем вообще жить, если никому до тебя проку нет. Есть у меня и дом, и жена, и даже дети. Еще пару-тройку лет подождать, и внуки появятся.

– Как же это, наверное, здорово. И что, все они живут на твое жалованье?

– Мы, деревенские люди, спокойны к деньгам. Кормит земля, а не звонкие монеты. На них мы покупаем только то, что не можем самостоятельно вырастить. Так что моих доходов хватает за глаза.

Таких как Эйтевал в деревнях называли «отходниками». Страшное, если подумать, слово, навевающее некоторые мысли о покойниках. В плохие годы крестьянский люд осаждал крупные городские агломерации, соглашаясь на любую работу. Немногим везло прибиться к крупному и уважаемому торговому дому. Вероятно, попутчик Евангелия Крали был очень неглуп, даже если стремился показать всем видом обратное.

От этого на душе становилось спокойнее – все-таки встреча с торговцем казалась фельдъегерю большой удачей. Если так и дальше будет складываться, то рейды с королевскими наказами будут не такими уж страшными.

(– Знали бы вы, господин и госпожа, как сильно я в тот момент обманывался…

– Обычная ошибка неофита, – приободрил Лоуренс. – Церковь отрицает существование духов-покровителей дорог, а вот я все-таки верю в них краем разума. Это они выбирают, будет ли очередной путь беззаботным или полным невзгод.)

Ну, так или иначе, на фронтир въехали уже во второй половине этого тягучего дня. Иоахим Эйтевал всерьез подумывал остановить повозку и пристроиться на ночлег, но Крали его отговорил. Больше всего на свете ему хотелось поскорее донести чертову голубятню до кордона, расквитавшись с последним экзаменом.

Торговцу он, конечно же, выдал совсем другое объяснение:

– Нет ничего более беспомощного, чем спящий под звездным небом экипаж. Береженого бог бережет: кто знает, может быть где-то здесь обретаются бандиты. Было бы очень неприятно попасть к ним. Тем более, с таким грузом.

Крали взглядом показал на кожаные кофры с пергаментом, и Эйтевал скрипя сердце согласился ехать всю ночь без остановки. Когда стемнело, этот огромный человек все равно уснул прямо на козлах. Но свернуть с дороги лошадь не могла, потому они продолжали мерить копытами и колесами заметенный снегом тракт. Эсквайру оставалось только лечь поудобнее и любоваться звездным небом, подъедая свой стремительно тающий провиант.

Болезнь эсквайров – эскапизм. Человек по натуре своей вечно желает чего-то большего, чем имеет. Вседержители земель тайком мечтают о бессмертии. Свободные – о невероятном богатстве. Рабы – об отторжении оков. Фельдъегерская служба очень походила на последнее, потому мечты Крали были низменными. Ему представлялось, что это он, а не Иоахим Эйтевал, сделался торговцем под опекой большого именитого предприятия. Жизнь в такой роли сразу становилась наделенной миниатюрными радостями.

Хорошо, что никто никогда не услышит от меня этого вслух, думал Крали и улыбался. Ночью снова похолодало, и он с нескрываемым удовольствием завернулся в свою наследную бурку из волчьей шкуры. Дорога все также вела на восток, до приграничной деревни оставалось совсем немного. Ее стены появились на горизонте вместе с первыми лучами солнца. До самого утра, когда торговец разбудил его у дорожной развилки, Крали видел чудесные сны – про жарящий очаг и мягкую постель, которую можно назвать всецело своей.

– Здесь наши пути расходятся, но надеюсь ненадолго, – приободрил его Эйтевал, помогая сгрузить с повозки короб с беспокойными птицами. – Иди по этой тропе и никуда не сворачивай. Через пару-тройку часов увидишь большой особняк – это хоромы местного господина барона. От них до королевской границы доплюнуть можно – увидишь высокую башню за деревьями – туда тебе и нужно.

– Наша встреча, господин торговец, вышла крайне удачной, – Крали отвесил своему новому знакомому искренний поклон. Ему и вправду очень понравилась компания доставщика пергамента. Говорить с ним было почти что не о чем, зато молчалось очень комфортно.

Иоахим Эйтевал, вероятно, эту странную дружбу тоже принял.

– Вот что я тебе скажу, эсквайр, – ответил он, почесав вихрастый затылок. – Ты же наверняка недолго пробудешь в этих землях?

– Отдам птиц, получу аванс жалованья у военных. И после вновь уйду в центр страны.

– Это хорошо. Я дам тебе один маленький совет, только восприми его серьезно.

Эйтевал вытянулся над Евангелием и буквально закрыл своей широченной спиной утреннее солнце.

– Чтобы долго жить, нужно уметь закрывать глаза на несовершенство мира, – грозно прошептал торговец и недвусмысленно посмотрел в сторону Блоккатены. Отсюда деревенские стены были отчетливо видны – серые, из крепкого векового дерева. Должно быть, неоднократно этим стенам приходилось выдерживать осады разбойников и прочих злодеев, коих в достатке было на приграничье.

– Я буду иметь ввиду, когда в следующий раз столкнусь с чем-то противоестественным.

Торговец хлопнул эсквайра по плечу и махнул в сторону границы. Иди, мол, с богом. Так они и разошлись. Крали и птицы ушли одним направлением, а Иоахим Эйтевал, причмокнув, щелкнул свою кобылу по спине поводьями и поехал другим. Всю последующую дорогу Евангелий пребывал в раздумьях: что за двойное дно закралось в этом совете? Ведь просто так высокопарными словами не бросаются.

Это был диковатый край, совсем неухоженный. В начале дороги Крали не единожды проходил маленькие деревеньки и села, и везде картина была примерно одинаковая. Рядом с поселением не было и клочка необжитой земли: все полезное пространство было применено в хозяйстве. Под снегом отдыхали широченные поля, слышались шумы далеких лесопилок или грохот из рудников. А тут, на фронтире, этого ничего не водилось. Возникало ощущение, что местные жители вовсе не сеют хлеба. А значит, святым духом питаются?

Бред, конечно. Но местная экономическая модель очень занимала Крали. Было в ней что-то донельзя таинственное, будто население границ придумало и держит в секрете особый способ существования. Вспомнилась церковная притча о том, как пророк Единого Бога умудрился накормить целую когорту бедняков несколькими хлебами. Все наелись до отвала, и много зерна не потребовалось. Настоящее чудо – будь оно всеобщим, торговые дома уже пошли бы по миру, не зная куда деть обозы с пшеницей.

За третьим от развилки холмом наконец показался баронский особняк – приземистое крылатое здание с высоким декоративным донжоном. Крали приложил руку ко лбу и прищурился, надеясь увидеть за оградой копошащихся слуг. К его удивлению господская резиденция также была безлюдна. Ставни на окнах были наглухо закрыты, и следов на снегу нигде не наблюдалось. Может, господин уехал на зимовку в какие-то более приятные места.

Вообще, насколько Евангелию Крали было известно, нравы больших землевладельцев не отличались рациональностью. Многие дворяне с приличным наделом с легкостью бросали имущество на произвол судьбы и устремлялись в большие города – там жизнь была ярче. В итоге, осев в съемном доме где-нибудь посередке Рубинхейгена, помещик быстро забывал о малой родине, предаваясь ночным гульбищам. Регулярная связь с гнездом ограничивалась весточками с просьбой не задерживать денежного довольствия. Крестьянам такие хозяева были по нраву, так как не стояли над душой. Но иногда такой расклад, увы, заканчивался трагедией. Вороватые управляющие без присмотра быстро разбалтывались, и поместья приходили в упадок. Лучшее что с ними можно было сделать – заложить под процент в банке. Повесы таким образом пропивали богатства за пару-тройку лет. После этого, как уже раньше было оговорено, их участь была незавидна: самые отчаянные попадали в кабалу эсквайров. Много лет назад предки Крали оказались в этом статусе по схожему сценарию.

Печальное следствие человеческого несовершенства – оно вполне могло объяснить отсутствие здесь, под самым носом баронского дома, мало-мальски удобоваримого хозяйства. Молодому фельдъегерю все было интересно, и он пообещал себе обязательно расспросить знающих людей о происходящем. На дороге это знание точно пригодится.

Торговец Эйтевал не соврал. С холма у резиденции землевладельца уже можно было видеть край королевства. Он условно пролегал сразу за лесополосой, высаженной для остановки кочевых орд – раньше они часто приходили в эти края с желанием грабить мирных людей. Тонкая тропинка вела аккурат к военному лагерю, окруженному чисто символическим рвом.

Должно быть, давно этому кордону не приходилось сталкиваться с внешними угрозами. На фоне снега яркие кумачовые штандарты казались лепестками маков. К ним Крали и поспешил с новым рвением. Так припустил, что голуби у него за спиной встрепенулись и стали биться о стенки короба.

(– Неудивительно, что те птицы в горах горели желанием всего его исклевать. Они чуют тех, кто приносит сородичам зло.

– Тогда меня это не сильно беспокоило. Спустя несколько месяцев, когда меня занесет по королевскому делу в один портовый город, доведется разузнать, сколько стоит взрастить одного королевского голубя. Это колоссальные средства. В денежном эквиваленте я тогда нес за спиной целое стадо коров. Смешно. Вроде и толку от них немного, а все равно – благородная птица. И расценки на нее соответствующие. Даже не представляю, что было бы, погибни хоть одна за время нашего холодного перехода.)

Тут надо оговорить малоприятный момент, который будет преследовать Евангелия Крали еще долгое время. Как и многие другие носители сугубо городского воспитания, он привык к столичному напускному лоску. Потому столкновение с реальностью провинции вызывало у него некоторого рода шок. До того момента его встречи с королевской армией были редкостью. Городская стража от привычки сливалась с людской массой и совсем не обращала на себя никакого внимания. Ее визави, гарнизон при главном городе, считался элитой и появлялся только на больших мероприятиях – следовал стройными шеренгами за государевой золоченой каретой. Быть может, из-за этого у Крали сложилось не совсем реалистичное представление о быте и службе.

Потому появление под стенами дальнего гарнизона принесло эсквайру очень противоречивые чувства. Перейдя ров по хилому мосточку, он вошел на приграничный пост, пребывавший в полной тишине. На широкой столешнице плаца никаких часовых не наблюдалось. Единственный, кто встретил Евангелия с долгой дороги – взлохмаченная курица, вышагивающая между двух старых домов в сторону амбара. От плохо скрываемой обиды эсквайр изменился в лице и сделался каким-то потерянным.

На первый взгляд в гарнизоне вроде бы все присутствовало: и двухъярусный крепкий дом комендатуры, и длинная казарма, напоминающая цветом и формой буханку черного хлеба. Даже маленькая церквушка с острым шпилем была на месте. Но все это плавало, как в киселе, в чувстве кошмарной неустроенности. Взглянешь, и сразу ясно – никому ни до чего здесь нет дела. Это чувство и раньше беспокоило фельдъегеря, от вида этих полей и баронского жилья, однако с ним можно было справляться. Теперь от безысходности хотелось зажмуриться. Что сказать, ничто так не приводит в уныние, как картина полного разброда в войсках.

– Эй, живые! – неуверенно позвал Крали. Ответом ему был разве что шелест вековой рощи. Если вправду никого нет, то ведь это измена. Самовольное оставление рубежей драгоценного отечества. Эсквайр представил, как он возвращается назад и должен подобрать слова, описать все увиденное. Вот уж отличная пойдет слава о его дебюте на фельдъегерской службе. Наверняка и прозвище какое-нибудь обидное выдумают. Сообщество очень камерное, слухи о неудаче Крали разойдутся в мгновение ока.

Он еще побродил по плацу и позвал народ, и снова никто к нему не вышел. От злости Евангелию Крали даже захотелось заплакать – то все еще играли мальчишеские эмоции, не до конца вытравленные жизненным опытом. Тогда он к счастью сохранил самообладание. Если бы не смог, то точно потерял лицо, потому как из большого дома послышался звон горшков и оживление. А потом дверь открылась, и на эсквайра воззрились уставшие раскосые глаза. Они блеснули в темени проема, как будто принадлежавшие чудовищу.

На площадь гарнизона вышел человек в форменной военной куртке. Нарушая все уставы, его одежда пребывала в безобразном состоянии. Сапоги были не чищены, как и золотые пуговицы с отчеканенным профилем королевского лица. На незастегнутом, какой позор, ремне брюк висели ножны, а в них – шпага с витиеватым эфесом. Оружие тоже должно было блестеть, но его давно не касалась щетка. Человек вселил в Крали подлинный ужас. Было в нем что-то величественное и жалкое одновременно.

Он еще не был безнадежно стар. На голове обитателя гарнизона покоилась взъерошенная шевелюра с заметными нитками седых волос. Седина была и в усах, и в многодневной щетине. Лоб был испещрен глубокими морщинами. Несмотря на запущенный вид, это лицо все еще сохраняло что-то отдаленно приятное.

Человек воззрился на Крали, а Крали на человека. Они изучали друг друга никак не больше пары секунд, но и это время было похоже для эсквайра на вечную пытку.

– У меня пакет начальнику пограничной службы, – Евангелий Крали приподнял руку, демонстрируя нашивки фельдъегерского корпуса. Человек даже в лице не изменился. Может, он вообще спросонья не соображал, что с ним происходит.

Наконец, он отодвинулся из дверного проема и качнул головой, приглашая войти в комендантский дом. В нем было темно, пахло затхлостью и кислой капустой. В холле, прямо на полу, валялись предметы быта: черепки от горшков, бумага, какое-то тряпье. Стены подпирали понурые доспехи. Посередь всего этого бедлама стоял крепкий стол, несущий на спине батарею зеленоватых бутылок. Увиденное помогло Евангелию Крали по новому взглянуть на картину. Встретившийся ему человек был то ли тяжело пьяным, то ли просто измученным похмельем. С трудом обойдя стол, он рухнул в кресло и принялся растирать лоб.

– Капитан королевской стражи Трош, – представился человек, зажмурив один глаз: наверное, чтобы Евангелий Крали перестал двоиться. – Давай сюда свой пакет.

(– Капитан Трош, – задумчиво пробормотал Лоуренс. – Не тот ли это Николас Трош, который когда-то был героем северных походов?

– Именно он, сэр. В среде военных он был практически легендарен благодаря своему хладнокровию. Я этого, разумеется, не знал к тому моменту. Он творил свои подвиги тогда, когда я еще был несмышленым ребенком.

– Да что уж тут. Когда звезда Николаса Троша взошла, и я был еще совсем зелен. Приятно знать, что он все-таки реальный человек. Но я думал, его карьера будет чуть более успешной.)

Поговаривают, что капитан Николас Трош попал в опалу сразу после смерти нашего прошлого короля. Он был любимцем и протеже монарха, что сразу делало его опасным для придворной элиты. При восшествии на престол наследника, Троша убрали с глаз долой чередой хитроумных интриг. Хотя он, вероятно, и сам бы не пожелал более находиться в этом серпентарии. Таков характер.

На удивление четким движением военный забрал конверт, едва Крали достал его из-за пазухи. Плотная сургучная печать была сломана без малейшего пиетета перед изображенной на ней короной. Трош, болезненно крякнув, погрузился в чтение. Иногда он отрывался от письма и быстро измерял Крали остекленевшим глазом.

– Мне все ясно, – проинформировал капитан, наконец оторвавшись от послания. – Поставь птиц в углу. Все равно нет у нас голубятни, чтобы их держать. Разобрали на дрова в прошлую зиму. Придется что-то выдумывать…

Евангелий Крали исполнил поручение. Отставив короб с беспокойным грузом, он почувствовал некоторое облегчение – сразу и в физическом, и в морального смысле этого слова. Отныне голуби не были его проблемой, и мысль эта согревала. За спиной эсквайра зазвенели склянки. Когда он вернулся к столу, на нем появились две чашки, а капитан Трош разливал по ним резко пахнущий напиток.

– В пакете сказано, что своим присутствием нас почтил совсем еще молодой фельдъегерь, – без капли торжественности сказал Трош. – С дебютом, парень. Выпьем за это.

Крали очень удивило, каким будничным жестом капитан поднял свою чашку. Было совершенно ясно, его поздравление не стоит ломаного гроша, и несет в себе только одну цель – формализовать утоление хмельной жажды. Поэтому эсквайр гордо отказался от спиртного, хотя и было очень любопытно.

– Я на службе и никак не могу предаться выпивке.

Николас Трош и мускулом на лице не повел, хотя сказанное явно было ему укором. Чокнувшись с нетронутой чашкой, он легко опрокинул в себя гремучее варево и громко сглотнул. На покрасневшем лбу капитана вспухла вена.

– Не смею тогда задерживать государева человека. Если хочешь, напейся воды из колодца и возвращайся в стольный град. Чтоб ему стоять еще тысячи лет.

– И это всё?

– Да, парень, это всё. Если ты жаждешь хорошей компании и беседы, то извини. Видишь ли, дел невпроворот, – в доказательство капитан Трош хлопнул по пыльной амбарной книге, ждавшей своего часа на самом краю стола. В местных реалиях она должна была, наверное, быть символом высшей власти.

– Мне просто показалось, господин капитан, что вы забыли попросить меня об услуге. Чтобы я не приносил ко двору вести о крайне плачевном состоянии вверенного вами гарнизона, – выпалил эсквайр и даже поразился своей смелости и внезапно возникшему гонору.

Капитан Трош тоже впечатлился неожиданным преображением. Его глаза угрожающе округлились.

– Смело. Очень смело и абсолютно не зрело, господин… – капитан уронил голову и стал искать имя фельдъегеря в письме. – Крали.

– Ударение на последний слог…

– Ты думаешь, они там не в курсе всего вот этого?

Палец капитана поднялся вверх и описал дугу, указывая на скудные интерьеры комендантской резиденции. Выдержав драматическую паузу, Николас Трош встал из-за стола. Он сделал это так неуловимо грозно, что эсквайр почтительно отшатнулся. Мимолетная спесь сразу слетела, как только комендант показал силу.

– Пошли, – приказал он фельдъегерю, на ходу застегивая ремень. Узким коридором капитан провел к лестнице на второй этаж комендантского дома и отворил дверь на галерею под скатом крыши. Отсюда весь гарнизон был как на ладони. – Что слышишь?

– Ничего не слышу.

– Вот и я тоже. Глухое место, забытый край. Лет двадцать назад хотя бы варвары появлялись со своими набегами. А сейчас по ту сторону границы только снег и неосвоенная пустота. Мы здесь великую роль выполняем – защищаем государственные границы от ничего. Какой смысл тут вставать не свет ни заря, если все равно нечем заняться. Заходи попозже – может увидишь кого из моего войска. Кто проспался…

С этими словами капитан Трош с силой закрыл дверь, да так, что дерево застонало от натуги.

– Это мы по документам приграничная застава. А на деле здесь самый лучший в королевстве инвалидный дом. Одни старики в солдатах. Что же мне, эсквайр, их заставлять мою конуру убирать? Так что рассказывай ты что хочешь. В королевском замке давно уже все известно, и нечем тут пугать.

Евангелий Крали тогда очень застыдился себя. Прикрывшись долгом, он поставил себя слишком высоко, и капитан кордона очень легко выбил из-под его самолюбия табурет. Он мог сделать это куда менее педагогично – парочкой оплеух по юному лицу. Но почему-то так не поступил. Быть может зря.

Они молча вернулись в холл, и капитан снова занял положенное ему место за захламленным столом. Забрав нетронутую чашку Крали, он осушил и ее.

– В письме сказано, что я должен выдать фельдъегерю награду за долгий путь. Но в нашей воинской казне сейчас нет денег. Поэтому вот тебе задаток другой ценностью, – с этими словами капитан выложил на стол свой потрепанный омоньер. Отсчитав, протянул Крали несколько обрезков черной ткани. – На это в деревне сможешь поспать в кровати и даже надеяться на хороший ужин.

Эсквайр принял гонорар с полнейшим непониманием. В его руках оказались ровно вырезанные листочки черного пергамента, по размеру чуть больше ладони. На каждой был свой длинный номер с множеством нулей. И размашистая подпись золотыми чернилами. Но что особенно важно – точно такой же пергамент недавно ехал с ним в одной повозке.

– Что это такое?

– Векселя барона Оди, хозяина этих земель. Тут у каждого дурака эти бумажки водятся. Им и расчет ведут.

– В смысле как деньгами?

– Именно так, Крали, – кивнул капитан Трош, снова исковеркав фамилию Евангелия.

– Это же, получается, преступление…

В королевстве Тренни, как и в прочих известных государствах континента, ревностно охраняют национальную валюту от посягательств. Совершать с монетами любые действия, окромя финансовых операций, запрещено. Их нельзя расплавить или уничтожить другими методами. Денежная масса должна была оставаться неизменной. На этот держалась вся экономика. Разумеется, каждый замшелый дворянин был заинтересован в том, чтобы деньги не утекали за пределы его домена.

Раньше, до оглашения монетарного закона, в королевстве единовременно существовало до трех десятков видов денег – их чеканили герцогства и даже отдельные города. Защищая интересы малых землевладельцев, такие монеты кошмарным образом влияли на государство и их эмиссию жестко пресекли. Сейчас за чеканку собственных денег карали также, как и за фальшивомонетничество – виселицей или отрубанием головы. Особо знатным преступникам предоставлялся самостоятельный выбор.

– Есть мир законов, а есть мир людей, – философски заметил капитан Трош. – Иногда им лучше не пересекаться, иначе выбьет искры. Не бери в голову, если не хочешь набить на ней пару шишек. Ты же по сути своей почтальон. Вот и занимайся доставкой писем, а в человеческий уклад не лезь.

– Хорошо. Тогда я направлюсь в деревню и буду там тих, как церковная мышь. Не посмотрю, не услышу и не скажу.

– Первая дельная мысль за сегодняшнее утро.

Холодно распрощавшись, капитан Трош позволил эсквайру ангажировать до деревни транспорт. Евангелий Крали надеялся на коня, но военный проявил чудеса злопамятности.

Из ворот все еще спящего гарнизона фельдъегерь выехал на старой ослице – покладистой и неказистой. С собой он вез обрезки черного пергамента, а значит и сам теперь участвовал в преступлении против королевского закона.