— Что! Вам! Починить! — Аникей стоял в дряхлой хижине, крича на ухо такой же дряхлой старухе.

— Не пому, не пому я тэбе! — Старушка с грязным платком на голове тоже кричала.

Её крики показывали — бабушка явно и молодняк сможет пережить, если, конечно, не упокоить бабуленцию вручную, что Элистеру сейчас очень хотелось сделать. Он уже как битый час находиться в этом пропахшем старческим запахом доме, пытаясь достучаться до его жильца.

Сегодняшние первые 12 домов не вызвали проблем, Аникею дали три поручения по починке и созданию домашней утвари. Но вот в 13-ой хибаре возникли непреодолимые трудности в лице глухой бабки.

— Ох, блять, хуй с тобой.

— Не матюкавси при мане!

— А вот это ты понимаешь, карга старая!

— Шо? Говорлыкай провно, ни ерта не пому!

— Иди ты… — юноша махнул рукой и вышел из хибары, хлопнув дверью.

«Больше не пойду по домам. Если ещё одна такая бабка попадётся, я точно не совладаю с собой, и одной бесящей старухи на белом свете станет меньше» — Элистер зашагал к своему рабочему месту.

Поиски охотников продолжались четвёртый день, Аникей всё это время чинил и создавал всякого рода деревенские приспособления. Он обошёл 52 хибары, практически все дома в кое. Всего же в деревне было 63 хибары, не считая амбара, огромного поля посевов и кучу маленьких огородов, больше в окрестностях ничего не было, по крайней мере, рукотворного.

«Всё нормально. Я точно останусь здесь»

Элистер посмотрел в сторону леса, и недовольно цыкнув, принялся с особым усердием сдирать древесину с заготовки слой за слоем. Вечером он уже был в привычной хижине, за привычным столом и с привычной мутной похлёбкой перед глазами.

— У вас есть что-нибудь, кроме этой чертовой похлёбки? — Аникей сидел за столом, недовольно помешивая похлёбку.

— Не шо. Токма энто, — грустно улыбаясь своей картофелёвидной физиономией, ответила уставшая Купа.

— Ладно, похуй, — юноша быстро доел и лёг спать на свое место возле очага, перед этим напихав в подкладку побольше соломы.

«Заебала уже эта похлёбка, и эта подстилка. Сколько можно так жить?» — бродяга Аникей заснул возле трескающего очага.

— Кто… сука! — Пробудившийся Элистер пару раз ударил, ещё не успев отойти от пелены дремоты.

Из уха разъярённого юноши торчала травинка, возле закопченной стены сидел плачущий мальчик, он держался за бок и постоянно плакал, казалось, шмыгая всем, чем только можно. Мальчик не ревел, не кричал, он просто плакал, а его дрожь со временем только усиливалась. Аникей стоял над ним, смотря на ребёнка не так, как обычно смотрят на невинно избитого человека.

— Ты меня, — юноша сделал пару шагов в сторону дрожащего мальчика, — пиздец, как заебал.

На ребёнка посыпались удары ногами. Когда Элистер перестал слышать надоедающий плач, он осмотрел потерявшего сознание мальчика и скривился.

— Чё смотришь, хрычь? — Элистер повернул голову в сторону лежащего деда, который мутными глазами наблюдал за избиением ребёнка, — избил я твоего правнука, и что? Сейчас пойду и твою дочь-уродку трахну, а потом и её отхуярю. Или сначала отхуярю, а потом трахну. Ну как тебе такой спектакль, немой зритель?

— а…а…о…а, — старик хотел что-то сказать, пошевелить конечностями, но ослабевшее тело выдавало только две гласные буквы, конечности же уже давно не слушались хозяина.

— Ты тоже заебал, лежишь-пердишь, дочь эксплуатируешь, — юноша ударил в грудь старика, тот начал задыхаться, пытаясь схватить воздух едва открывающимся ртом.

Аникей вышел из хибары. Он направился к навесу, за своё рабочее место.

«Надо гребёнку доделать, потом утварь той бабы починить. Заодно с утварью заготовки под лопаты сделаю…» — дойдя до навеса, Аникей принялся строгать древесину, шлифовать камень и вить веревки.

Юноша забылся в размеренном, интенсивном труде. Мысли в голове пробудились лишь под вечер, когда солнцечный диск в небе начинает терять свой былой блеск.

«Зачем я это делаю? — юноша перестал соскребать слой дерева и уставился перед собой, — Мои изделия… когда я их закончу, у меня не будет уже столько работы. Ведь мои изделия прочны, в отличии от прочих, они долговечнее. Когда же я всё сделаю, люди перестанут ко мне обращаться, ведь у них появились прочная утварь, крепкие инструменты. Так на что им лишнее?»

Аникей сел на траву и задумался, вечер продолжал сменять день.

«Незачем. Я просто умру от голода… или вернусь к конскому труду, — юноша закрыл лицо руками, глядя сквозь щелки между пальцами на виднеющееся вдалеке поле пириника, — может у Парагома спросить, как-то же он выживал?» — вспомнив Парагома, Аникей разозлился.

Он вскочил с земли и побежал в сторону леса. Однако пробежав метров триста, он остановился.

«Это не выход убивать людей на лево и направо, — Элистер развернулся и пошёл в хижину Купы, та же уже была в доме, сидя подле усопшего деда и избитого до полусмерти мальчика, она только издалека напоминала ту саму Купу, — ох, бля»

— Пшол вон.

— Понял.

Элистер вышел из хижины. Раскаивался ли он за содеянное? Да, раскаивался. С чего ради убил этого старика? Какого черта избил пацана?

«А почему я убил тех охотников? Их можно было бы оставить в покое, и сейчас мы, скорее всего, сидели бы вместе за одним столом в местной хибарке, ели, пили, разговаривали. Ведь можно было не убивать их. Жители коя не выдали бы меня, я просто стал бы для них своим»

«А те люди, принесённые мной в жертву, сколько их? Боже, я даже не могу вспомнить сколько человеческих жизней сгинуло в том проклятом узоре. Почему же я их убил? Не знаю, мне… просто захотелось»

«Как же я жалок» — юноша заложил руки за спину и побрёл в сторону речки.

Чем дальше шёл Элистер, тем больше он размышлял, и тем мрачнее становилось у него на душе. Он загубил столько жизней ради чего? Собственной прихоти, выживания, необходимости? Все они не хотели ему зла, они даже не знало о нём, в лицо ни разу не видели. Так зачем все эти убийства, пытки, мучения людей?

Из воспоминаний других людей Элистер знал, что те, кто убивают и мучают людей, делают это исключительно из корыстных или личных целей. А что он? Убивал ли он ради денег, информации, драгоценностей или из-за мести, ненависти и тому подобному? Нет. Терзал ли людей ради их богатств или банального отмщения? Наверное, да… но если быть честным с самим собой, то никогда. Богатств Элистер не желал, а единственный человек, которого он ненавидел, был Последний кинжал.

«Нахера же я всё это сделал? Ради чего?»

Юноша стоял и мутным взором смотрел на речную гладь, в которой плавало отражение луны. Вдруг до его притупленного раздумьями слуха донеслись интенсивные всплески воды. Он на автомате медленно побрёл в сторону звуков, просто потому, что эти звуки были явным раздражителем, который привлекал внимание.

«Это…. Она…» — Элистер замер на берегу, уставившись на речку.

Юноша попятился назад, мрачность с его лица спала, а муть в широко открытых глазах сменилась на животный страх. Как звери в древние времена боялись огня, также и Элистер боялся того, что сейчас стояло в речке.

…

Сиза тащила полное ведро воды. Для семилетней девочки, коей была Сиза, ведро было чрезвычайно тяжелым и большим, но ребёнок продолжал тащить ведро через весь кой, шатаясь из стороны в сторону.

Дорога, протоптанная целыми поколениями сельчан, шла через все дворы в кое и, сужаясь, заканчивалась у хибары, в которую держала путь ковыляющая девочка. Добравшись до дома, она с трудом перешагнула порог и поставила ведро на утрамбованный земляной пол. Когда девочка собралась продолжить тащить ведро дальше, к ней подбежала малышка лет 4-5, принявшись помогать с переноской ведра.

Вместе они доволокли полное ведро воды и вылили всё содержимое в бадью, что стояла в углу маленькой хижины.

— М-м-м, дя, — Сиза улыбнулась своей осунувшейся улыбкой и погладила свою младшую сестру по голове.

Маленькая Физа довольно крякнула, запрыгнула на лавку и продолжила вить веревки. Её старшая сестра завязала волосы в копну и, взяв самодельную дырявую корзинку, выпрыгнула на улицу. Сизу со всех ног побежала через все дворы в сторону леса, пробежав же до середины коя, она вынужденно остановилась. Со всех сторон её обступили шесть детей: 4 девочки и два мальчика.

— Сказко, — девочка лет 7 стояла с чем-то коричневым в руках и хихикала, — хи-хи, ну сказко, хи-хи.

Остальные ребята также стояли с чем-то коричневым в руках, все были бодры, веселы, а также по детски беззаботны. Однако для Сизы эти мальчики и девочки были настоящими злодеями, монстрами, которых нельзя было победить, от них можно было только сбежать или спрятаться.

— Даве ужо, — мальчик, шутя, замахнулся коричневой массой у себя в руках на другого мальчика, который был явно младше его.

— Ш…Ш…Шуга. Шука! — Выкрикнул пацанёнок лет шести.

Дети рассмеялись, и грязь с их рук попадала на землю. Сиза начала потихоньку уходить в сторону леса, однако это заметила одна из девочек, окруживших её.

— Бёгёт!

Крикнувшая девочка схватила с земли комок грязи, принявшись закидывать окружённую. Остальные дети тоже стали постепенно включаться в процесс одностороннего веселья. Сиза пыталась сбежать, но дети силой отталкивали её обратно на место, чтобы продолжить бросать комки грязи в уже покоричневевшую жертву.

— У-у-у-у-у! — Вдруг с поля прибежал красный от бега дед, — сорвань мелко!

Дети с визгами разбежались кто куда, пронырливый дед же даже успел дать пару подсрачников промедлившей детворе. Отдышавшись, старик подошёл к сбрасывающей с себя грязь девочке.

— Вытряхи.

— Неча, — девочка со злобой посмотрела на старика.

— А’тас, вытряхи, гаврю! — Дед схватил ребенку и стал грубо раздевать её догола.

Когда он закончил, худая, грязная, нагая Сиза стояла посреди коя, закрывшись руками, ей было стыдно, обидно, гадко. Старик же перебрал все вещи девочки, после чего бросил их на пыльную землю и пошёл обратно в поле, собирать жатву.

— Валяй, разбийнячья.

Девочке хотелось плакать, кричать, бить этого старика руками и ногами, но она сдержалась, ведь это был не первый раз такого отношения и, скорее всего, не последний. Она подобрала вещи, оделась, продолжила свой путь до опушки леса.

Историю рождения Сизы и Физы можно считать частью большой романтичной любви, с некоторой стороны. Мать девочек была обычной селянкой, а отец… отец был тоже обычным. Обычным разбойником.

Однажды на кой напали местные работники ножа и топора. Пограбили, понасиловали, повырезали неприглянувшихся и были таковы. Забрали с собой всё ценное, что могли унести, не забыв прихватить с собой парочку селянок для улучшения качества жизни, так сказать. Всем жителям было понятно, что ушедшие в логово разбойников люди уже не вернуться.

Однако мать Сизы и Физы смогла вернуться, чуть побитой, но в целом здоровой. В кой сразу прибыли люди барона, принялись допрашивать выжившую селянку на знания расположения ночлежки разбойников, но девушка только отрицательно головой качала. Глаза завязали, дубинкой стукнули — ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знаю.

Баронские ушли ни с чем, хоть они и хотели пытать девушку, но местные жители свою в обиду бы не дали, всем скопом заломали бы пришлых и на прогулку в лес. Шло время, селяне стали всё чаще замечать, что удачно выжившая девушка куда-то пропадает, иногда на два дня, а иногда на неделю. Все не понимали, где это она так долго ходит. Не работает, а сытая, как так можно?

Догадываться селяне начали обо всём только тогда, когда у девушки округлился живот, после чего она родила ребёнка. Мать как будто забыло о своём дитя, она круглые сутки пропадала у разбойников в их временных и постоянных лагерях. Никто не мог точно сказать, спала ли она с одним человеком или же это была целая группа, но факт был в том, что через три года девушка принесла новорождённого младенца.

Весь кой негодовал, жителям буквально всучили лишний груз ответственности без права возврата. Однако, хоть селяне и были недовольны, но детей они не переставали кормить, поить, одевать, обучать, заботиться о брошенных малышках… до определённого момента.

На кой снова напали разбойники, как и пять лет назад они пограбили, понасиловали, повырезали. Правда, в этот раз разбойники были какими-то очень злыми или наоборот весёлыми, в общем, демонстрационные пытки и казни в кое продолжались на протяжении нескольких часов, пока на место происшествия не прибыла бравая стража барона, которая уж слишком долго просидела в засаде.

Негодяев удалось застать врасплох, кого-то убили, кого-то поймали, мало кто убежал, но храбрые солдаты погнались за преступившими закон морали и праведности людьми и помогли бедным сельчанам всем, чем только могли (разбойники сбежали, а люди барона забрали всё, что те награбили у мирных жителей). Мать девочек не появилась во время кровавого зрелища, это дало скорбящим и опечаленным жителям коя отдушину — они нашли козла отпущения, а именно двух маленьких козочек.

Может быть, мать Сизы и Физы была влюблена в разбойника, может быть, это был Стокгольмский синдром, а может ей просто угрожали расправой над ней или всеми жителями коя, причину посещений разбойников девушкой уже вряд ли получится узнать. Также вряд ли получится узнать, жива она или нет. Но самую приближенную к правде теорию о пропаже матери девочек высказал человек барона, который нёс поклажу из награбленного.

— Да, грохнули ту бабу. Я тебе говорю, разбойники её и прирезали, чтобы значится, верняк лагерь их не выдала. Надоела, поди, уж им, — говорил он другому бравому стражнику, несущему поклажу поувесистее.

С тех самых пор отношение к Сизе и Физе стало чрезвычайно отвратным, девочкам не хватало всего: еды, одежды, тепла, банальной человеческой заботы. К сестрам относились, как к фашистам в СССР во время войны — от голода и холода не умрёте, но большего не ждите.

Сиза набрала разных съестных трав, кореньев, ягод, сейчас она шла домой. Уже вечерело, ей нужно было быстрей добраться хижины, приготовить еды, свить веревки, уложить спать сестру и только тогда, можно было падать на свежее сено без задних ног. На следующий же день она пойдёт ловить рыбу, ночью, потому что ночью нет этих злых кидающихся всяким и обзывающихся монстров.

Девочка вошла в хижину, её встретила радостная Физа. Вместе они отведали горячей поджаренной смеси из собранных на опушке леса съестных припасов. Перед тем как самой провалиться в сон старшая сестра уложила спать младшую и сплела несколько верёвок.

Сиза проснулось рано, её режим был сформирован вынуждностью вставать рано и ложиться поздно. Девочка взяла две верёвки, выбежала, прошмыгнув мимо сельчан, она зашла на поле пириникика и подкралась к сложенной в стог соломе. Сложив солому в вытянутый прямоугольник, она обвязала его двумя верёвками, закинула груз на спину и медленно, крадучись, направилась в обход всего поля к своей хижине.

Для деревенских солома и сено являлись вещами, если не первой, так точно второй необходимости. Этими засохшими или свежими обрубками чистили вещи, подбивали лежанки, разжигали огонь, жопу подтирали, в конце концов. Поэтому иметь запас сухой травы было обыкновенной надобностью.

Девочка незаметно добралась до дома спустя четыре часа, выгрузила солому и, не став терять времени, она пошла на улицу, копать червей, собирать насекомых. Сегодня Сиза хотела пойти ночью за рыбой, также именно в этот вечер должна была прийти тетя Купа. Эта добрая женщина помогала сестрам, чем могла, хоть другие жители знали об этом, но как-то порицать или осуждать мягкосердечную женщину не собирались, как и запрещать подкармливать сестёр-сирот.

Вечер подходил к концу, его незаметно сменяла ночь, а тёти Купы всё не было. Девочки очень расстроились из-за того, что Купа не пришла, ну ещё и из-за того, что еды им походу сегодня не видать. Погрустневшая Сиза схватила заострённую палку и пошла ловить рыбу, которая станет едой уже следующего дня.