Золотые дни лета постепенно сменялись осенью. Закаты становились ярче от надвигающихся холодов, за чем Иероним наблюдал довольно часто, находясь за пределами города. Солнце словно падало за горизонт, догорая последним ярким пламенем рыжего цвета, что рассеивалось по небу.

Спустя пару месяцев многого не изменилось. Однако теперь ангел не так часто находился в городе, отчасти из-за наставления Синода выходить за стены почаще. Так Архиереи хотели отдалить Первосвятого от бурной жизни Крещина и от того загадочного явления ржавых крыльев. Из-за всего этого, Ангел оставался часто наедине с самим собой, проворачивая в голове те же образы и пытаясь найти в них себя.

Выбранное место скитаний достаточно впечатляющее — гора вечных крестов. Эта самая гора вовсе не была высокой, но её главное отличие заключалось в огромном количестве деревянных крестов самых разных форм и размеров. Площадь была усеяна ими и напоминала кладбище. Словно поле битвы многотысячных армий, после которой тела солдат просто закопали на месте, и каждому поставили свой крест. Но на самом деле это место лишь памятник периоду идолоборчества в Крещине. Когда Патриарх только перенёс всю святыню из Царьграда, возникло крупное столкновение между правившим духовенством и здешними верующими. Нет, это не кладбище, а лишь сборище разного рода символов еретиков. Бессмысленная борьба прекратилась лишь с появлением первого ангела Каллистрата, ибо враг с севера был опаснее.

Это место Иеронима всегда поражало своими масштабами. Сегодня это памятник вере людей, которыми он восхищался, попутно рассуждая о том, что произошло за всё время. До сих пор путь к небу так и не найден. В нынешнее время в жизни города он мало участвует, а последние события серьёзно пошатнули его восприятие и понимание веры. Нет ни понимания происходящего, ни вектора дальнейшего направления. Если так подумать, то Крещин и так живёт во благе и покое, кажется, ему ничто не грозит.

Иероним, узрев истинные намерения Прохора, понял, чем может оборачиваться вера, но не до конца осознавал проблем восприятия этой веры и желания окружающих.

Сейчас ангел возвращался обратно в город. Крещинцы уже ютились в домах. Улицы покрывались мраком ночи и заставляли чувствовать лёгкий холод. Конец сентября. Меж узких улиц редко можно кого-то встретить, но в отдалённой темени Иероним начал ощущать чьё-то присутствие. Немного насторожившись, Ангел стал пристальнее смотреть в подозреваемый узкий переулок.

— Кто тут? — спросил Первосвятый.

— Снова ангел? — послышался мягкий юношеский голос из тёмного угла.

— Я не несу зла, не бойся, — более приветливо подзывал Иероним.

Показалось знакомое молодое лицо. Те же большие сверлящие интересом голубые глаза, кудрявые чёрные волосы. Никон. На удивление, узник тюрьмы, что должен был оказаться в Венеции. Но как?

— Ник-кон? — неуверенно спросил Первосвятый.

— Я… верно видишь. Ты ведь не будешь звать стражу за то, что я хожу по улицам ночами?

— В этом нет надобности. Но зачем ты тут?

— Зачем? Делаю то, с помощью чего можно выражать мысли.

— Рисуешь? Но почему так поздно?

— Ночью тебя не заметят. Ночью рисовать труднее, но интереснее. Фрески становятся более красивее и ценнее из-за приложенных сил.

— Ценнее? В ночи? Но почему ты здесь? Как?

— Я и сам не знаю. Но, видимо, хаос Божий прошёлся мимо меня, унеся от непростой судьбы. Просто, удалось сбежать.

— Ты грешный?

— Не знаю, кто грешный. Скажи, можно ли считать грешным того, кто спас многих?

— Я думаю, нет…

— Я тоже так считал, но что, если он спас многих ценой своей жизни?

— Думаю, он близок к Богу…

— А что, если эти люди были грешниками?

— Значит, он захотел поверить в них, в их искупление…

— Даже убийцы? Даже распутные или воры?

— Да, мне кажется, он мог полюбить всех, даже ценой своей жизни. Пусть этого не сможет увидеть святой закон и порядок города.

— Но что, если кто-то не хотел его смерти. Он ввергнул кого-то в горе из-за своей смерти.

— Но он принёс благо многим, доказав свою святость… Прохор…

— Но разве это не жестоко? Разве он просто не забыл о других? Может, он захотел лишь утонуть в той святости, что была угодна только ему. Если бы он думал о всех, то наверняка подумал о тех, кто любит его. Но выбрал то, что посчитал правдой только он сам. Словно это и не человек вовсе.

— Но разве не любит ли и вправду тот, кто может отпустить? Если ты всем сердцем праведным любишь, то сумей его отпустить и стать ближе, стать святым…

— Зачем такая святость? Если она забирает родных людей. Почему я не могу искать святость там, где от неё нет ни следа. Скажи мне тогда, Ангел, грешный ли я?

— Прохор говорил, что совершают грех, потому что не зреют, потому что загнаны. Потому ты просто несчастный… все мы заперты и грешны, но ведь можем искупить.

— Но ведь ты… чистый, ангел. Значит, не все могут выстоять перед испытанием Неба, что же тогда с ними?

— Я не хочу знать. Я не хочу, чтобы их кто-то винил, и я не сужу. Моя миссия принести всем блага и не оставить никого в безбожии.

— Тогда попробую найти счастье в своей вере. И в тебя я не верю, ангел.

Беглый художник удалился обратно в черноту проулков с довольно задумчивым выражением лица. Для Иеронима также оставались вопросы, ведь Никон поведал мысль, что действительно может посеять сомнения. Но это было интересно – рассуждать и защищать свою веру. Мало кто говорит с ангелом на равных, ведь врагов у него нет.

Правда была в том, что Прохор не думал о близких, не желавших его смерти, и вместо них выбрал спасти грешных. Но ведь ни это ли путь к небу, который ему все обеспечили? Отказаться от тепла близких и их одобрения, отказаться от тела грешного в пламени святости. Да, противоречие выстраивалось.

На следующий день, пытаясь осмыслить диалог, Иероним всё также погружался в мысли своего нынешнего положения. Город, по которому он шёл, столь оживлённый и яркий, вознесённый и праведный. Здесь всё благоухает внешне, и только изредка рука Ангела могла что-то сделать, чтобы сохранить святость, как это было с помилованием заключённых. Но какой прок, если от этого ближе к вознесению Иероним не становится. Значит, нужно идти за стены дальше? Сёла? Города? Быть может и другие страны? Мысль идти в миссионеры уже посещала его, но сейчас она стала как никогда раньше твёрже и яснее в своих причинах.

Сомнения могло вызывать только то, смогут ли это одобрить в Синоде. Однако появляющееся жгучее желание Ангела не давало сомневаться, а потому тот направился к вратам главного купола Крещина.

Проходя по родным улицам, уже утром, Иероним замечал небольшие группы людей, что смотрели в сторону стен домов. Заинтересовавшись и подойдя ближе, он увидел размытые, с большим количеством пятен и странной текстурой, фрески. Изображение человека, что будто отбивается от стаи ворон, которые пытаются его истерзать и унести. Лица не видно, вороны были словно страшными кляксами с острыми крыльями, а руки и ноги, нарисованные размыто, всё равно создавали образ движения. Ангел сразу понял, что это следы Никона. Люд смотрел на это с не особым одобрением, но и смывать творение почему-то никто не хотел. Для обыкновенных церковных настенных рисунков это выглядело как нечто, что нарисовано человеком неумелым, хотя всё равно впечатляюще.

Иероним тем временем уже был в храме. Несколько апостолов были тут как тут, но выглядели они несколько встревоженно. Выслушав просьбу ангела обратиться в Синод, они его тут же направили в главный зал заседания, что было на самом деле неожиданно.

В зале присутствовало достаточно людей, множество Архиереев, в том числе и знакомых Иерониму, вроде Андроника или Евграфа. Было шумно, произошло что-то серьёзное… Зал выглядел как трибуна, в центре которой пьедестал для выслушиваемых или подсудимых, а на самом верху восседал Патриарх вместе с остальными. Одетый весь в золотые одеяния с белыми узорами и имевший слегка отстранённый взгляд, Патриарх был словно не решавшим здесь ничего. И в правду, он выглядел слишком расслабленным и непринуждённым в своём положении, а глаза его смотрели на всё с высока.

Но на трибунах сидели не только Архиереи… На другой стороне округлого зала были люди, одетые совершенно неподобающе церковным настоятелям. В чёрных костюмах с двумя линиями золотых пуговиц, белыми верёвками с боку и лентами на груди, тёмные плащи и оранжевые линии сбоку на брюках, а также левом плече, словно платки. На голове крайне странный головной убор, имевший треугольную форму. Всё это Иерониму доводилось видеть впервые, но интуитивно тот предполагал, что это люди не с земли Патриарха.

— Ох! — отреагировал один из иностранцев с весьма слышимым и завышенным акцентом.

— А вот и тот самый, так называемый Первосвятый, Адмирал! — проговорил другой чужеземец.

— Кто впустил Посланника Вседержителя?! — воскликнул тут же один из Архиереев.

Взгляды странно одетых людей тут же были прикованы к Ангелу. Самым выделяющимся был иностранец с более морщинистым и худым лицом, горбатым носом и какой-то тростью в руках, а также странной кепкой на голове. Иероним, видимо, вошёл не во время, возможно, ему не стоило этого делать вовсе.

— Ну и что же? Любезные Крещинские отцы святой веры, вы предпочтёте здесь всё и сразу уяснить? — спросил вежливо и язвительно тот самый иностранец с тростью.

— Венецианцы безбожные… вам не унести из дома Всевышнего его дитя, как и не смеете диктовать свои приказы — строго грозил один из Архиереев в чёрной мантии с золотыми надписями.

— Вы до сих пор не можете нам внемлить? Мы не думаем, что вы не понимаете того, насколько дорого может стоить эта ошибка и отказ от договоров с нами. Разве вы не видели в своих портах наших орудий? — продолжал страшный чужеземец.

— И вы посмеете идти против самого Вседержителя? Разве вы не только что претерпели на своих землях его кары от собственной глупости и жажды завоеваний? — обращался уже Андроник.

— Если вы так и продолжите… боюсь, придётся прибегнуть к крупным жертвам в вашем Звениграде, ведь залив, как-никак, под нашим контролем…

— Проклятые! — гневался ещё больше Архиерей в мантии, но не посмев продолжить.

— Мы можем пойти на некоторые уступки в предоставлении более благих условий торговли для ваших купцов, — перебил другой Игумен с белым платком на голове.

— Торговля… рынок… да… это всё определённо хорошо, но стоит вам также наконец нас услышать, что мы видим здесь вашего «посланника». И на самом деле, наши графы желали его прибытия в Венецию.

— Вы требуете невозможного… отправить самого Ангела в ваши безверные земли, даже снятие таможенных пошлин будет более благим делом, нежели это, — выступал Андроник.

— Ну что же вы, господа! Знали бы, если до сюда смогла дойти не наша эскадра, а к примеру, броненосцы саксонского короля. Боюсь, они сразу вам дали бы понять, что выхода нет, но мы к вам будем более благосклонны.

Зал стих. Иероним был напряжён от всей ситуации. Он не понимал масштабов речей венецианцев и того, что грозит землям Патриарха. Но складывалось верное впечатление того, что сила не на стороне Крещина.

— Ну, что же? Может, тогда сам Ангел решит, чего он желает? Не даром здесь он оказался сейчас, а выбор его мы премного уважаем… — подозрительно произносил венецианец.

— Довольно… — наконец сказал Патриарх.

— Ваше Всепросвещенство! — встрепенулся один из Архиереев.

— Решение за Первосвятым Посланником Вседержителя. Воля его – Воля Бога. Мы не можем всюду препятствовать, но если и придётся отправиться в это безбожное место, то без нашего сопровождения об этом не может быть и речи.

— Благодарим за ваше понимание…

Слово оставалось только за Иеронимом. Сердце начинало будто пробивать грудь, а дыхание заметно стало глубже, но он пытался не подавать виду. И всё же сейчас ему предстояло выбрать. Его выбор миссионера обернулся самым неожиданным поворотом событий.

— Я-я… идти в другую страну… только ради всех, — тревожно отвечал Ангел.

— Значит, ты готов отправиться? — ещё раз спросил Венецианец.

— Я готов…