Утро. Резко открывшиеся глаза. Иероним был в своей кровати как ни в чём не бывало. Жёлтый свет заполнял комнату и успокаивал ангела после уже кажущегося сном вчерашнего кошмара. Проснувшийся Посланник сразу встрепенулся, приняв сидячее положение и держась сжатыми руками за одеяло. И вправду, словно ночной кошмар. Ведь не может же это произойти в стенах Крещина? Ведь так?

Пытаясь поймать витающие обрывки воспоминаний, Иероним с рассеянным взглядом не спеша встал на ноги. В коридорах спокойно, слышны отдалённые звоны колоколов и возгласы с улиц. Всё в порядке, как и обычно. Но ангел всё равно смотрел на всё с опаской и недоверием. Его детская наивность была треснута.

Трое апостолов в монастыре на своём месте и ничего лишнего не говорили. Утренняя молитва прошла вместе со всеми процедурами умывания и приёма пищи. Сразу после Иероним направился по улицам к библиотеке, но под надзором апостола, который сопровождал его всю дорогу, не отходя ни на шаг. Ангел воспринимал это как должное, хоть и с небольшим подозрением, однако спросить о вчерашнем или о том, почему сегодня ему пришлось идти не одному, он не осмеливался. Все делали вид, что ничего не происходило, а значит ничего и не было вовсе. Но сомнение и уверенность в том, что он видел в тюрьме восточного района крепко въелись в мысли чистейшего.

Изучение Бикрона с Евграфом продолжилось. Заведующий библиотекой был несменяем в лице, но почему-то к нему у Иеронима было больше доверия. Не сказать, что теперь ангел сомневался в своём окружении людей. Но он хорошо ощутил присутствующее напряжение среди настоятелей монастыря. Потому в глазах Первосвятого Евграф был лицом третьим в происходящих событиях, которые его никак не должны касаться, тем более за время обучения он стал для того всегда понимающим хоть и строгим слушателем.

— Евграф, хочу спросить, — негромко спросил Первосвятый.

Учитель обратил на того своё внимание, учитывая также то, что его ученик, начал лучше произносить слова.

— Знаешь ли ты Прохора? Поэт. Вчера в тюрьме… я был с ним на востоке Крещина.

— Поэт Всеслов. Молодой настоятель тюрьмы, — получил письменный ответ Иероним спустя несколько секунд.

— Получается знаешь. Вчера я был в тюрьме, но сегодня Прохора уже не видел. Не знаю… — продолжил свой рассказ ангел.

— Всеслов Прохор часто пребывал здесь и часто получал презрение от своих сверстников. Как и Никон, как и Пётр и прочие творцы непринятые.

— Что значит творцы непринятые?

— Те, что идут к небу не по образу святому, те, кто видят Вседержителя в разных лицах и пытаются его видеть везде.

— Но почему они не приняты?

— Пойми, чистейший, пытаться искать Бога везде и через своё бренное око — это хождение по границам ада и рая, где человек выбирает ближнюю ему часть. Их путь — есть дар незримый, но опасный для люда.

— Но Прохор не хотел… он не хотел никому зла, — требовал пояснения происходящего ангел.

— Если он действительно не хочет зла и мысль его не от чёрта, то он искупит вину. Но в конце концов он получит то, чего хочет на самом деле, зная свою истину, — закончил Евграф.

— Я хочу дать благо…

После этого диалога ангел поспешил в тот самый район к тюрьме Святого Николая. Апостолы не следили за ним и оставили его на попечительство Евграфу, который ангела не держал. Жёлтый свет святости противоречиво мешался с тревожными мыслями. Жестокость того места и блаженство не могли сочетаться в голове. В это не хотелось верить. Но чтобы не утонуть в тревоге и помнить своё назначение, Иероним старался не загоняться, пусть его тревоги и возрастали с каждым шагом по восточному району. Тюрьма Святого Николая была уже рядом.

— Прохода нет. — остановил ангела один из стражников, облачённый в чешуйчатую броню.

— Почему?

— Указание Синода: тюрьма закрыта для всех и даже для Первосвятого низшего, — без лишнего отвечал страж, скрытый под маской шлема.

— Пусти посланника. Тюрьмой заведую я, а не Синод, — вдруг прервал грубый и знакомый голос.

— Можно? — переспросил Ангел.

— Коли воля твоя желает сюда пройти, в обитель греха Крещина, коли хочешь ты узреть то, что для тебя казалось чёртовым сном. Пройди же, Посланник Вседержителя, если ты не страшишься всевышнего закона. — гласил тот самый заведующий тюрьмой.

У врат вместе с дьяками стоял Андроник, словно приглашая войти. Всё это сборище имело мёртвый и чего-то ожидающий взгляд, словно они знали, что тот явится. Но для чего? Все эти люди сами казались чертями, а не узники камер, всё перевернулось.

Иероним всё-таки осмелился пройти, желая помочь несчастным и поговорить с Прохором. Он уже находился в том самом коридоре средь камер, что сегодня были намного тише. Ангел шёл неуверенно, с большой настороженностью, стараясь не привлекать внимания среди узников. То, что звалось жизнью в этих комнатах всё ещё стонало и тихо молилось. Но Иеронима интересовал вопрос о том, где Прохор.

Ангел вновь наблюдал ту самую камеру с фресками. Творец, с которым у Прохора был какой-то разговор, сидел, смотря в сторону окна. Он отличался спокойным поведением и безразличным в лицом, но с большими заинтересованными глазами. Его взор сразу устремился на Божьего Посланника, ожидая от того вопроса.

—Ты знаешь? Где Прохор? — осмелился спросить Иероним.

— Прохор… я не знаю, куда завели собственные действия, — ответил юный художник.

— Ты знаком с ним?

— Знаком… он старший среди нас.

— Ты знаешь почему винит себя?

— Почему винит? Он хочет собрать вину всех. А зачем, я не знаю. И так сыпется на глазах и утопает в казни.

— Значит знаком… как твоё имя?

—Никон, просто Никон. Из Звениграда.

Диалог прервался вошедшим Андроником в коридор, явно намеревавшимся что-то сказать Иерониму.

— Если ты хочешь найти поэта, то следуй за мной, времени у тебя не так много, — посоветовал на удивление спокойным голосом самый жестокий игумен.

— Ищут?

— В скором времени, сюда могут наведываться апостолы, что точно не будут довольны твоим присутствием.

У Иеронима не оставалось выбора, потому он проследовал за Андроником, что уводил его на нижний уровень тюрьмы. Спустившись в подвал и пройдя мимо темных камер с подозрительной тишиной, двое подходили к концу коридора. Внезапно из черноты камер резко вытянулась чья-то рука. Резким ударом железного посоха заведующий утихомирил грешника, незримого в подвальной тьме. Но на одном ударе он не остановился. Последовала серия ударов по несчастной руке неизвестного и наконец она завершилась давлением ноги по изломанной и окровавленной конечности. Иеронима это ввергало в ужас, но что-то говорить против он не осмеливался.

Они подошли к деревянной двери в конце коридора, и Андроник открыл камеру. Внутри поэт уже явно не в прежнем виде. В глаза сразу же бросалась голова поэта. На ней - огромный металлический терновый венец, от которого кровоточили раны. Кровь смешалась с грязью и застыла на коже. Все конечности связанны цепями, а сам Прохор сидел на коленях еле живым. Его лицо противоречиво искажала странная лёгкая улыбка, словно он добился того, чего желал. Один глаз был весь в застывшей крови и опущен, не имея возможности видеть. Вся одежда в грязи и изорвана. Образ был пугающим, и при этом из узкого окна с высока падал жёлтый свет.

— Зачем ты вяжешься всё ещё за мной, Ангел? — спросил измученный.

— Для чего… — спрашивал тихо Иероним.

— Это моё бремя, бремя нести вину всех. Ты же сам видишь этих бедных. Ведь так? — продолжал поэт.

— Зачем столько..? — всё ещё не понимая всей картины спрашивал Первосвятый.

— Ты видишь, люди грешат, потому что их загнали, а я не хочу, чтобы они страдали. Я хочу взять их грех, даже когда настоятели мне твердят о глупости моих слов и их чёртовой природе, я приму эту вину, ибо они не виноваты.

— Почему ты не думаешь… это не так, есть же люди, что не хотят твоё страдание! — срывался от непонимания Посланник Бога.

— Должен остаться только я, кто будет брать всю их боль. Пусть и сейчас я не смогу больше давать свободу грешным…

— Но почему… ведь я должен нести благо… — последнее, что проговорил Иероним.

— Поэт получил то, о чём желал, здесь его стих и завершится, — оставил пару слов Андроник.

Лицо ангела, поникшее и ещё не осознавшее всего ужаса, искажалось. Это было нечто новое в его чувствах, словно кто-то стоял выше него, тот кто сейчас перед ним пытается нести благо, даже с тяжеленым орудием пыток на голове. Он ясно видел то, кто тут идеальнее и близок к Вседержителю. На этом моменте Иероним начал считать себя ошибкой за свою немощность. Не имевший никакой возможности что-то сделать, ангел простоял столпом перед камерой ещё несколько минут, пока Андроник не вывел его из подвала.

Уже у входа в тюрьму стояли только что прибывшие апостолы вместе с гвардией. Лица их были не просто возмущены тому, что произошло с Иеронимом. Словами нельзя было описать эти озлобленные выражения, смотрящие с высока, словно степные ястребы.

— Кто тебе позволил давать проход Первосвятому, Игумен Андроник! — возгласил апостол.

-— Я заведую тюрьмой, а не вы, и не Синод. Воля Первосвятого была на это и я ей не преграда.

— Ты подвергаешь неслыханной опасности, своей глупостью весь Крещин! Ты добиваешься своего, я вижу!

— И что же ты изволишь, против меня свои копья выставить? Как же вы погрязли в своей святости и не придаёте цены ей. Учите этому и Посланника, что должен зреть всё.

— И ты считаешь, что тебе это сойдёт с рук, Игумен Андроник?

— В таком случае вы подвергнете Синод, и весь Крещин волнению. Это дойдёт, поверь, и до Мурморха, где этого не смогут воспринять за благо.

— Наша миссия оберегать и наставлять Первосвятого Посланника Вседержителя. Это место должно очистится от этого черта поэта и его прислуг. Тебя, Игумен, мы не уберём, — недовольно повелевал Апостол.

— Очистить? Вы здесь уже ничего не очистите. Поэта вскоре не станет. Как и беглецов в граде, которых он вызволял.

— Значит, последние грешники, тронутые его словом, будут казнены.

— Опустошить камеры… пойду вам на милость…

Слыша всё это, Иероним не мог больше терпеть. Нет, его глаза заливались не слезами, но искрящей жалостью и нервозностью. В тот самый момент подопечные апостолы увидели нечто раньше не встречавшееся. Святые крылья начали покрываться рыжими пятнами. Перья, словно прахом, осыпались. Всё словно ржавело и умирало, не оставляя никаких частиц, как будто быстро гаснущие искры огня. Реагируя недоумевающе на этот ужас, апостолы спешили увести Иеронима отсюда.

— Хватит! — выкрикнул ангел.

— Внемли! Первосвятый, не тебе за это беспокоиться, ты не должен был здесь находится, — пытался успокоить апостол с бегающим взглядом.

— Прекратите! Не убирайте грешных! Я не хочу! Моя воля! — не сдерживался Иероним.

Инцидент завершился. С того момента, тюрьма была опустошена. Нет, в конце концов противится воле ангела никто не осмелился, но грешники были изгнаны из земли Патриарха в западные земли Венеции. Синод был оповещён о последних событиях, в особенности о загадочном явлении ржавых крыльев ангела. Всё духовенство было обеспокоенно и старалось контролировать деятельность Иеронима, которому вход на территорию тюрьмы был отныне запрещён по его одобрению. На следующее утро после инцидента, крылья стали прежними и быстро восстановились.

Любые упоминания о Прохоре Всеслове были позабыты, как и сам он. Превознесённый до абсолюта грешник умер тихо и без огласки. Даже вороны не имели возможности добраться до него. Питатель вины умер в сияющем от накопленной боли виде, вероятно, добившись своего.