Последние часы перед наступающим вечером дали делегации перевести дух после всей суматохи и непростых диалогов.

Однако тревога о завтрашнем дне никуда не пропадала. Иероним понимал, что стоит выбор: крещинцы или северяне. И это решение он делать не хотел до последнего. Ангел не мог бежать и словно был прикован к скале над пропастью, а перед ним парил дьявол — тот самый выбор.

Смотря на потрясённый вид печального Ангела, Апостол Павел решил того немного успокоить. Вместе с тем и прояснить некоторые моменты, чтобы Иероним не тонул в созданном этим городом мраке. Оба стояли у широкого и высокого окна, наблюдая за площадью.

— Услышь меня, Ангел Низший. Сейчас перед всеми нами и перед тобой, как перед ликом Божьим, стоит вопрос, решение которого станет великим для всей Земли Патриарха.

— Расскажи, Апостол Павел. Есть ли правда в словах синьора? — не обращая внимание на заявление своего приближённого, требовал другого ответа Иероним.

— Как твоё сердце тебе шепчет, то и будет твоей правдой. Но злой язык венецианца охвачен небогоугодными идеями. Не сокрушайся перед ними, но и не отвергай. Помни, что Вседержитель Бог с нами в твоём лике.

— Я не желаю выбирать…

— Сейчас мы не имеем такой свободы, однако знай, что твоё возвышение должно прийти. Быть может, этот выбор и решит твоё возвышение. Или же оно и спасёт всех нас.

— Но почему тогда Бог дал венецианцам оставить себя и страдать?

— Не все люди могут быть праведны, даже целые грады.

— Но тогда, если мы выберем отдать северян, этот выбор сделаем мы, как венецианцы, наступая на чужие земли. Это решим мы, а не Бог.

В тот момент Апостол не смог дать ответа или, скорее, не хотел трактовать те же истины. Но и Ангел словно переменился в своих словах. Действительно ли Иероним сейчас понял смысл собственных речей, понял ли то, что он отделил себя от Вседержителя? Или это была неосторожность в высказываниях и мутнеющее разум сомнение в вере? Отчего-то Апостол так и не смог продолжить.

Грохот. Стёкла дрогнули. Раздался чёткий грохот где-то в городе. Вдали стал виднеться чёрный дым, а толпа на улице постепенно начала двигаться в ту сторону. Крики и возгласы о взрыве на заводе. Медленно, но верно протестующие направлялись к своему рабочему месту, дабы его спасти. Площадь становилась всё менее людной.

Внезапно в комнату вошёл слуга, сопровождавший делегацию и попросил тех пройти за ним. Вскоре они оказались снова в том же зале, где проводились переговоры. Там их встретил синьор Пьеро с весьма непринуждённым видом и той же уверенной и надменной улыбкой.

— Ох, добро, Господа! Как же хорошо, что всё идёт так, как задумано.

— О чём же вы? — поинтересовался Апостол.

— Это то, что можно назвать некой политикой. Только это борьба с грязными свиньями со дна города.

— Вы имеете в виду то, что это ваших рук дело? Пожар в другой части города?

— К сожалению, сейчас выбирать между литейным цехом и толпой разъярённых рабочих особо не пришлось. Хороший момент выиграть время для подхода армии, рас уж эти бестолочи из жандармерии ничего не могут.

— А как же договорённости? Которые вы хотели заключить с теми рабочими, — спросил Ангел.

— Те, возомнившие себя лидерами какого-то бунта? Вы ещё про них помните! — слегка насмешливо произносил Пьеро.

— Как это? Что вы сделали тогда?

— Просто убрали, а для того чтобы разогнать толпу, устроили подрыв в их единственном доме, где живут все эти паразиты и их отпрыски. Однако, жаль весь капитал, вложенный в эти средства производства, но и это поправимо.

— То есть вы настолько грязно действуете и пытаетесь ещё и это скрыть за непредвиденными обстоятельствами?

— А как же? В политике нет границ, даже если их якобы смог установить весь этот сброд пару лет назад за счёт своей этой «весны народов». Всё равно профсоюзам далеко ещё до той власти, да и мечтать о ней бессмысленно. Могут лишь покричать да поплеваться.

— Если вы и цари тут, то точно ироды, не иначе, с нас довольно этого… — отвечал Апостол.

— Что же вы? Я лишь вам продемонстрировал эпизод здешней жизни в нашем ярком городе.

— Вы приложили все усилия, чтобы мы не имели никакого уважения к вам.

— А нужно ли было оно нам?

Сейчас Ангел продолжал лишь наблюдать за всем происходящим. Внутри него всё так и ныло, он хотел что-то изменить в этом городе. Здесь всё было не так и не то. Люди живут в нищете, а районы полны штыками и взрывами. Знать принижает своих подчинённых и разменивает их на что угодно.

И Иероним не мог понять банального вопроса: «Почему?» Почему это существует? Почему это позволяют? Почему так живут?

Этот вопрос мог уходить в бездну, утягивая всё дальше и дальше за собой. Оттого состояние Первосвятого было похоже на утопающее разочарование. Словно мазут, в котором тонет весь человек, и пошевелить хоть одной частью тела будет невозможно. Теперь ему стала ясна на практике мысль здешней знати — мысль о цене.

В то же время Ангел хотел понять, за что же можно тогда любить живущих тут людей? Если в тех ничего святого не осталось…

— Да, Господа, прошу простить, пусть день и не прошёл, но в связи с нашим непостоянным и шатким положением мы не можем над вами долго кружить и ждать решения. Поэтому прошу, ответьте наконец… — замедлил свой уверенный тон Пьеро, став более серьёзным.

— Я не…

— Мы согласны на предоставление северян, — перебил неуверенную речь Ангела Апостол Павел.

— Хм, благодарю за ответ и за понимание, пресвятые отцы.

Взор Ангела поднялся на выше стоящего Апостола, его глаза залились неожиданным отчаянием и настигающей горечью.

— Как?.. Почему?.. — еле ронял Иероним.

Но Апостол не мог ответить, он даже не хотел опускать на того взор. Те самые слова о возвышении Ангелу уже не внушали веры, сейчас ему казалось, что святость куда-то отошла. Словно Крещин ничего не решил и ничего не играет, он пошёл на такое мерзкое деяние. И где же теперь его лицо?

— Что же, дорогие гости, пусть вы и слепые религиозные фанатики, коими я вас и вижу… всё же! Страх увидеть падший город и его гибнущих жителей смог вас спустить с небес на землю! А-хаха-х! — впервые более открыто выразился Пьеро, снизив свой грациозный и уверенный голос на более высмеивающий.

— Более от нас ничего не требуется? Мы желаем скорее покинуть ваш град, — не желал отвечать на оскорбление Апостол.

— Конечно, осталось всего-то заключить договор, с этим проблем не возникнет, граф и так мне полностью доверил всю эту работу.

Дзанни графа двинулся в сторону выхода, чтобы подготовить необходимые бумаги. До этого момента Крещин и Венеция не заключали никаких договоров уже несколько сотен лет.

Слова Пьеро о спуске Крещина с небес на землю для Ангела показались совершенно не спуском, нет — падением.

В ту же секунду, в широком зале с панорамным окном что-то словно щёлкнуло. Все находившиеся в помещении точно слышали звук и тут же выразили на лицах недопонимание.

Яркая вспышка. Взрыв. Каменный белый потолок пал на пол. Всё в пыли, словно в тумане. Обломки завалили весь зал и всю картину происходящего завершила упавшая золотая ванна, а где-то сверху полилась вода.

Спустя пару минут из-под обвалов чудом смог вылезть Иероним. Пытаясь осмыслить происходящее, одновременно он пытался найти Апостолов, но тот лишь видел выползающего Пьеро. Кряхтящего и кашляющего от пыли и, по всей видимости, неспособного нормально идти. Дзанни отчаянно полз на выход, не обращая внимания на остальных.

Первосвятый во всей суматохе начинал впадать в панику от неспособности хоть кого-то спасти. Глаза, залитые слезами и горем, сверлили эти завалы и бегали по ним туда-сюда, пока слабые руки еле-еле сдвигали мелкие куски, но не способные поднять большие груды.

Этаж выше снова начал осыпаться, предвещая новый обвал, на что уже своё внимание Ангел обратил. Всё равно тот продолжил без толку рыться, хотя понимание того, что нужно скорее уходить, уже закрадывалось.

В момент, Иероним остановился, когда, сдвинув один камень размером чуть больше его головы, увидел чью-то раздавленную и раздробленную кисть. Наверное, тогда Ангел понял, что это всё. Он поднял дрожащие стёртые до крови и покрытые пылью руки, смотря на те с ужасом.

Смешанная тревога и отчаяние перебивали все мысли и давали полную волю орущим эмоциям. Но готовившийся падать второй этаж опустошал от всей лишней паники и чётко ставил перед решением. Недолго думая и даже не успев что-то сделать, чтобы упокоить мёртвых, Иероним устремился к выходу. Желание жить оказалось сильнее.

В коридоре, небрежно передвигаясь и опираясь на стены, шёл Пьеро с постоянным бормотанием под нос. От того лишь доносилась разного рода ругань и гневные вскрики.

Но вскоре в конце коридора показалась группа людей. Нет, не дворецкие или слуги, совершенно не они. Это были люди в военной форме, местами люди в каких-то рубахах, другие в чёрных плащах и неопрятной одежде. У всех отличительная деталь — красный обрывок ткани на надплечье. Они побежали в сторону приближённого слуги графа, особо сильно стремился один в яркой офицерской форме.

Бегущий прямо на Пьеро боец выставил вперёд дуло винтовки, на конце которого был длинный штык, и через мгновение из спины раненного аристократа резко появился металлический острый конец. От этого удара дзанни графа издал истошный крик, после чего яростный бунтовщик грубо откинул его тело в сторону.

От того еле было слышно какие-то последние слова:

— Слишком дёшево… или слишком дорого? Скот…

Но на того внимания никто не обратил, кроме Иеронима.

Далее перед глазами яростной толпы предстал Ангел, застывший от этого зрелища на месте. Солдат в офицерской форме лишь крикнул пару слов толпе о продолжении захвата дворца, а сам пошёл в сторону Иеронима.

Подойдя вплотную, бунтовщик лишь молча окинул Крещинское чудо взглядом, а после произнёс:

— Думаю, сейчас вы не в том состоянии, Первосвятый, чтобы отказать мне в предложении идти с нами, — грозно произнёс солдат.

Иероним даже не ответил, лишь кивнул в знак согласия, и оба быстро направились дальше по коридору. Дворец всё больше и больше наполнялся подобными людьми, что искали, по всей видимости, графа Тона. Этот взрыв был их рук дела, никак иначе. Ангел с идущим впереди энергичным солдатом стремились на улицу.

Площадь стали заполнять бунтующие вооружённые повстанцы, что быстро выстраивали некие баррикады из мешков, наполненных песком. Город приобрёл совершенно иной облик. Венеция явила свою бурную, жестокую и пылающую природу бунта. Казалось, что разжигается революция.

На другой стороне улицы начали показываться другие силы — армия Венецианской Республики. Возможно, что ещё не вся, и это был лишь только гарнизон города. Ряды солдат старались быстрее продвинуться и занять удобнее позиции, держа в руках большие щиты, замещавшие укрытия.

Так или иначе — стрельба началась незамедлительно. Колонны со стороны властей шли к площади — и тут же были встречены огнём бунтовщиков. Оборона держалась и не давала продвигаться, укрепления из мешков давали заметное преимущество.

Но в момент со стороны армии Венеции, словно лучом, прошла очередь из пуль. Как град, страшное оружие прорезало бунтовщиков и делало из любого попавшего под его огонь кровавое месиво с перерубленными конечностями.

Пулемёты заставляли повстанцев отступать, оставляя за собой площадь, усеянную трупами. Люди с ранениями или отсутствием каких-либо конечностей. У кого-то лицо превратилось в дырявое от пуль кровавое подобие, у иных прострелена челюсть, кто-то просто лежал с пробитой частью туловища. Виднелись и дроблённые части тела.

Через время, как только гарнизон подошёл ближе, со стороны бунтовщиков полетели некие бутылки, имевшие круглую форму и мутный жёлтый цвет. В горлышках была тряпка, поджигавшие её повстанцы затем бросали её в сторону противника. Вся улица тут же залилась огнём, из которого в панике бежали горящие солдаты, размахивающие беспорядочно руками и умирающие от выстрелов.

Казалось, Венеция в миг была охвачена пожаром, показав свою дьявольскую и яркую природу, ужас войны между классами индустриального города. А в глазах Ангела на фоне этого кровопролития и дробления костей всё больше и больше гасла надежда. Вопрос: «Что могло быть дальше?» становился только страшнее, всё менялось каждое мгновение. Ничего постоянного словно не существует.