Глава одиннадцатая «Чудо средь безверия».

— Братья и сёстры великого града! Сегодня зажравшаяся знать увидит под своим брюхом полчище наших штыков! Генерал Монферан будет утоплен в крови своих войск! Они опрокинут на себя весь пожар народного гнева! Сметайте и сжигайте всех, кто посмел идти против нашего пламени! За закат войн! За власть рабочих! За свержение тирании! За отмену воинской повинности! — восклицал на всю площадь офицер, за которым шёл Ангел.

Самые ярые и отчаянные повстанцы шли в штыковую на бежавших из огня солдат республики. Волна из острых концов и копий бросалась на врага, пощады которому никто не давал. Бойня становилась ещё более жестокой: две толпы сплетались и рвали друг друга. Холодное оружие ещё больше уродовало людей, превращая их в переломанные и разорванные куски плоти.

Постепенно преимущество повстанцев перевесило силы гарнизона. Прибывшая часть армии стала сыпаться и вскоре пустилась в бегство.

Город был в самых разных красках: жёлтые здания с попорченными фасадами от выстрелов и взрывов, валявшиеся гильзы, горелая улица, полчища раненых и трупов.

Вскоре эти тела начали разбирать. Тишина заполняла улицу, поднимая с неё покров хаоса бойни. С грязно-жёлтого неба летели чёрные частицы пепла. Как будто вся округа опустела. Смерть явилась и блеснула в глазах каждого: кому-то просто о себе напомнила, а кого-то унесла.

Ряды лежавших раненных, мечущиеся врачи, жалкие стоны и хмурые лица солдат. Залы дворца были забиты, а среди них терялся лик Ангела, словно лишнего здесь. Большинство не замечало его и просто проносились мимо. Крылья Посланника Божьего начали снова ржаветь.

Иероним пал перед неизвестным солдатом, до которого никому не было дела. Полуживой и тяжело дышащий боец с несколькими пулями в груди. Глаза Ангела намертво зависли над раненным. Слёзы ничего не держало, и держать их — ни сил, ни смысла не было. Кристально чистые, полные искренней жалости и разочарования капли воды лились на тело еле живого человека.

Сквозь блеклые слёзы Ангел не сразу увидел нечто. Будто чёткие пулевые ранения начали постепенно растворяться. Но ему не показалось: на груди оплакиваемого исчезли все увечья. Это было явью. Заметивший это Иероним с трудом верил, а проносившиеся мимо люди не могли не обратить внимание на живое чудо.

В широко раскрытых глазах Ангела воссияло осознание. Эти ряды измученных и раненых перестали быть ужасом в глазах Иеронима, который теперь понял, что он может сейчас избавить этот зал от наследия бойни. От такого останавливалось дыхание. Первосвятый, в надежде излечить каждого, начал метаться ко всем, стараясь лить всё больше и больше.

Ангела ничего не стесняло, брался руками за плоть и, словно безумец, прислонялся лицом к ранам, какими бы они ни были. Слёзы не заканчивались и били ключом.

Окружающие смотрели с недоумеваем, всё остановилось перед этим чудом. Излечившиеся люди, что ещё минуту назад доживали последние мгновения, вставали на ноги.

Божественное рыдание. Ангел не переставал, впервые он мог отдаться тому, для чего ему были даны крылья и нимб. Этой возможности он не терял.

Но в момент чудотворец стал истощаться, а слёзы подходили к концу. Тонкие ноги Ангела еле держали, словно вот-вот сломаются, разобьются словно хрусталь. Падая к последнему, Иероним прислонялся к рванной с засохшей кровью щеке, в которой было перемешано всё. Ярче любого света Посланник Бога выжимал из своих очей всё, что мог, пусть те уже приобрели болезненный красный цвет.

Люди сами начали спешно подымать Первосвятого, впопыхах поднося его к другим, но слёзы чуда иссякли, как и силы Ангела.

По комнате прогремела фраза:

— Довольно! Отставить!

Иеронима уложили на койку, а вокруг собралась целая толпа поражённых святым зрелищем. Офицер, что прекратил давление толпы, подошёл ближе. Ангел просто лежал без сил, закрыв покрасневшие глаза.

Впервые открылась возможность доказать свою святость. Это был прямой и ясный путь.

— Объяснись, Лонгин! Как тут оказалось это? — потребовал ответа от офицера один из врачей.

— Он прибыл сюда только сегодня, вместе с другими делегатами. Не наших рук это дело, но перед отцом Марцеллом мы обязаны, так что доставить его придётся.

— Притащили целого ангела… чтоб я в жизни такое увидел. Не думал, что это явь, — изумлённо смотрел старый врач, протягивая руки к белым крыльям.

— Прекратил быстро! Сейчас важнее раненные!

Излеченные Ангелом люди не могли отойти от спасшего. Лонгин не оценил подобной картины, но разгонять по-армейски не стал. Не стоило сразу вгонять обратно войска в то, ради чего они вообще здесь, но и нельзя было их терять после действий Ангела.

— Не приклоняйтесь пред чудом… — спокойно, но с заметной строгостью произносил толпе Капитано Лонгин.

— А что не так? Это же явь… — спрашивал поражённый Божьим явлением.

— Не забывайте, чему вы решили отдать свою свободу.

— А разве мы не можем? Это же настоящее чудо!

— Сейчас ваш выбор уйти после подобного в храм будет падением всех ваших семей.

— И это мы тебе доверили командование? — недовольно задался один из исцелённых.

— Вы доверили свою свободу идеям Коммуны! А не мне! Я лишь вас собрал для этого…

После непродолжительного диалога солдатам сказать было нечего. Они ясно поняли слова Лонгина, вспомнили своё дело. Лишь врач смотрел на всё со старческим презрением.

— Чёрт с тобой… иллириец, — проронил пожилой лекарь.

Офицер окинул ворчуна взглядом, казалось, тема была для него остра, но не ответил. Светловолосый голубоглазый и широкоплечий солдат в чёрном двубортном мундире с рванным красным платком удалился в другой зал.

Через несколько часов Ангел пришёл себя. За окном только начинало подниматься солнце, пасмурное небо только стало наполняться светом. Картина вокруг особо не изменилась, раненых было такое же количество, но врачи уже не так активно метались по залу.

Лицо Иеронима сначала выражало усталость и безразличие. Постепенно к нему приходила память о недавних событиях, от которых он встрепенулся. Чудо, которое он сотворил, он хотел вновь его совершить, начиная вновь прокручивать все события, которые вызвали у него божественную горечь.

Не выходило… Ангел не мог снова вызвать плач, он всё ещё был истощён. От отчаяния Иероним вновь пал на койку и просто смотрел.

Это же был тот самый путь. Прямой и ясный путь к возвышению. Точно он. Ангел всё ещё приходил в себя после такого, лёжа в не столь напряжённой обстановке. Может, этим людям нужно уверовать? Его задача миссионера — нести Божью истину. Через эти слёзы он мог всем показать настоящую святость. От такого его тихо наполняло надеждой, которую он ранее терял, словно свою кровь. Один день показал всю Венецию.

— Я знаю, зачем я тут… — произносил мысли вслух Ангел.

— Чего бормочешь? — вдруг послышался голос старика.

— Кто? — обратил внимание Иероним.

— Не столь важно, крещинское чудо. В моё время о таких, как ты, мне дед пел баллады. Не думал, что их главный герой окажется передо мной на старость лет, — высказывался тот самый врач.

— Чудо… я могу, я должен возвыситься…

— Слышали краем уха о таком. Даже слухи от бежавших крещинцев не особо внушали доверия о тебе. Настоящие белоснежные крылья, даже нимб, божественные слёзы.

— Я не могу больше… но я должен нести чудо ради возвышения.

— Церковь у нас не имеет никакого места больше, лишь для совсем отчаянных она становится малым приютом, однако сегодня она до сих пор пытается играть в делах града.

— Но как? Как вы верите?

— Как верим? В кого? Хороший вопрос, не особо им задаваться любят, однако, как ты видишь, сейчас верят в собственное построение блага.

— Собственного?

— А как иначе? Пусть предо мной сейчас божье явление, я не намерен в твои колени падать и креститься.

— Но во что тогда? В кого тогда? Вы же не верите?

— Мне хватает веры в собственные силы. Обычно насчёт бога люди ничего не говорят и это остаётся в рамках болтовни интеллигентов. Я просто не люблю его доказывать или отрицать.

Ангел не продолжил, ему было достаточно. Он всё ещё плохо понимал принципы и идеи здешних людей. В голове были концепты о недостаточности мыслей венецианцев. Они должны познать.

Вдруг мимо по коридору прошли отряды бунтовщиков, направлявшиеся на улицу. Казалось, что они готовятся встречать новые силы армии.

Ангелу только оставалось продолжать переваривать все мысли и случившееся чудо. Было относительное затишье, потому было время пройтись по округе.

Всюду ряды повстанцев, стремящихся занять город. Выбитые окна, баррикады, выстроенные из хлама и мусора, и тот же запах гари.

Всё становилось даже привычным для Иеронима, и его это пугало. Как среди такого безверия и ада можно было возвыситься? Но слова старика привнесли определённые мысли. «Вера в свои силы?» — это звучало странно. Но как же Бог?

Первосвятый встречал рассвет и наблюдал, как город просыпался и ждал новых потрясений. Стоя у входа во дворец, Иероним рассматривал всю картину происходящего, на которой он всего лишь блик. Коммунары метались по всей улице, готовясь к врагу в любой момент, а площадь уже вся в лабиринтах укрытий из самого разного хлама и мешков песка.

— Капитано Лонгин! Восточный и южный район под нашим контролем до Инокентьевых каналов. По данным с соседних сёл, армия подходит к городу и должна уже быть в его пределах. Граф Тон скрылся в катакомбах под дворцом, — докладывал обстановку командующий частью.

— Должна быть карта катакомб, в случае мы можем устроить подрыв их путей. Занимайте больше зданий, наше преимущество в самом городе. В городе всё ещё есть корпуса республики, продвигайтесь, — направил Капитано.

— Принято! Вперёд! За доктрины Коммуны!

Утро было оживлённым. После организации действий Лонгин обратил внимание на Ангела. Этот презрительный взгляд военачальника сверлил крещинца.

— Тебя сопроводят к отцу Марцеллу, церковь в южном районе. Оттуда тебя вернут в Крещин.

— Крещин должен был заключить договор с Венецией… торговать людьми, — хотел прояснить ситуацию Иероним.

— Эти дипломатические игры знати нас не касаются. Мы не те люди, что идут грабить земли за морем. Мы рвёмся за благо рабочих, бедняков и всех, кто страдает от войны.

— Ваше благо? Оно какое? Кто вам его даёт?

— Наше благо? Наше благо мы добываем и строим сами. Я лишь направляю весь народ, и я — лишь малая его часть. И мы готовы идти на такие кровопролития ради этого блага…

Внезапно где-то в городе вновь послышался взрыв, а затем ещё и ещё. Они были явно где-то неподалёку от дворца. Вся оборона устремилась занять позиции. На сей раз войска уже были всюду, а не на одной только площади. Повстанцы крепко засели в соседних зданиях.

В городе стало раздаваться всё больше и больше громких выстрелов. Будто калибр далеко не как у обычной винтовки. Так или иначе, с другой стороны показалось нечто большое из металла, двигающиеся медленно к укрепрайону.

Коммунары впадали в недоумение и бегство при виде этого чудовища. Это была машина на двух гусеницах, словно корабль на суше. Она шла как стена, от которой просто отлетали пули. По бокам этого железного монстра располагались орудия. Выстрелы обрушали части зданий и наносили ранения десяткам. На лицевой части небольшое гнездо, из которого шёл пулемётный огонь. Ничто не могло остановить эту стену, тем более встать у неё на пути.

Пока машина прорывала оборону, пехота зачищала улицу. Все усилия закрепиться в районе пали прахом.

— Не отступать! Пользуйтесь смесью! Ищите слепую зону! — не собирался бросать позиции Капитано.

Индустриальный гигант вышел на площадь, и в тот момент на врага вновь пало пламя. Уверенные солдаты республики попали в ловушку огня, став не более чем просто разбитой толпой. Когда машина осталась без поддержки сопровождающих войск, её начали быстро окружать повстанцы. Но в миг из мелких гнёзд со всех сторон пошёл шквал. Пулемётный огонь прорезал двойни, тройни бунтовщиков, ранняя их изуродованные тела на землю. Но не успевшее перезарядиться боковое орудие дало момент.

Лонгин с группой забрались на железную стену. Найдя люки и быстро их вскрыв, самые рьяные гвардейцы забросили внутрь смесь. Экипаж машины бежал наружу. Один из членов, что рвался из машины, был встречен беспощадным штыком Капитано. Предводитель бунта поднял над собой насаженное и корчащийся тело. После просто бесцеремонно и грубо откинул его в толпу.

Казалось, в этом мире нет более жестокого зрелища, чем это. Находиться здесь было самой большой ошибкой Ангела, но в то же время это был его единственный путь к возвышению. Он хотел сорваться с места, бежать из дворца и пролить на всех Божью святость, несмотря ни на что. Но в момент его кто-то взял крепко за руку, уводя дальше во дворец. Словно дьявол-змей, уносящий и сбивающий с истинного пути. Куда же? Куда же?..