Снова этот провал. Он не мог найти слово, чтобы описать происходящее — слишком структурированно для галлюцинации, слишком болезненно для простого сна. Память или безумие смешали карты, выдернув его из тепла в ледяное «тогда».

Они лежали втроем, вжавшись животами в сугроб, стараясь слиться с рельефом. Обещанную зимнюю форму интенданты так и не выдали; от верного обморожения спасала только «капуста» из всей доступной одежды. Шерстяные рубахи, поддетые под казенные серые шинели, и намотанные тряпки сковывали движения, превращая солдат в неповоротливые тюки, но хранили жалкие остатки тепла.

Снег не таял. Он был сухим, жестким и колючим: забивался в рукава, щипал открытую кожу шеи. Металлический корпус прицела, прижатый к лицу, промерз настолько, что казался раскаленным. Холодный окуляр впивался в глазницу, обжигая надбровную дугу.

Перекрестье, подрагивающее в такт учащенному пульсу, рассекало серо-белое полотно внизу. Оптика выхватывала из снежной каши темные, грязные шрамы окопов и покатые крыши блиндажей. Там, у подножия склона, царила тишина — обманчивая и вязкая, как болото.

Враг был невидим и оттого вездесущ. «Бегунок» — так они его называли. Призрак, который восьмые сутки кряду пускал кровь их тылам. Он приходил с метелью, резал глотки часовым и исчезал, оставляя после себя лишь трупы и панику. Никто не знал ни численности, ни лица, ни цели. Это неведение разъедало рассудок сильнее, чем ледяной ветер. В каждом сугробе мерещилось движение, каждый скрип дерева звучал как взвод затвора.

Трое на вершине превратились в куски промерзшего мяса, обмотанные тряпьем.

Голод скручивал желудки в тугие узлы, жажда делала язык похожим на наждачную бумагу. Грязные бинты, пропитавшиеся сукровицей и потом, задубели на морозе, превратившись в жесткие корки, которые натирали воспаленную плоть при каждом вдохе. Самообладание истончилось до толщины волоса; они держались лишь на мрачной решимости убить того, кто заставил их пройти через этот ад, прежде чем самим сдохнуть в этом снегу.

К ледяному, покрытому инеем металлу прицела была прилеплена маленькая, потрепанная фотография. С бумажного квадратика размером с почтовую марку на грязь и смерть смотрело юное лицо. Девушка с короткими волосами, в строгой рубашке с галстуком-бабочкой, выглядела слишком чистой для этого места. Её взгляд был устремлен куда-то в сторону, словно она стеснялась смотреть на то, во что превратился её адресат.

— Лоррейн не пишет? — сиплый шепот напарника справа едва пробился сквозь свист ветра.

— Пишет, — буркнул он, не отрывая воспаленного глаза от окуляра.

— Че пишет?

— Те какое дело? — огрызнулся он. Губы потрескались и кровили при каждом слове.

— Интересно знать, как дела у моего так называемого, по некоторому недоразумению товарища.

Пауза повисла тяжелая. Он перевел взгляд с серых сугробов в прицеле на маленький портрет.

— Рада знать, что я сижу в тылах.

— Ну... — напарник шмыгнул носом, — она, в конце концов, считает, что так у тебя больше шансов не сдохнуть.

Он криво усмехнулся, чувствуя, как мороз стягивает кожу на щеках.

— Подозреваю, что здесь у меня шансов сдохнуть не меньше, чем в пехоте на передовой.

Ветер швырнул новую порцию снежной крошки в лицо. Третий, лежавший слева, чуть пошевелился под кучей тряпья, стряхивая сугроб с плеча.

— Не знаю. Я рад, что я здесь.

— Конкретно здесь, слева от меня? Или в целом? — переспросил он, скашивая глаз.

— В тылах, конечно, — голос из сугроба слева звучал глухо, будто из могилы. — Ни одной хорошей новости с фронта не получал с прошлого года.

— Как бы этот фронт не перешёл в тылы.

— Не сглазь.

— Ага.

Тишина снова сомкнулась над ними, нарушаемая свистом ветра, гуляющего в верхушках елей. Холод больше не кусал — он грыз кости, пробираясь сквозь все слои шерсти и сукна. Тело переставало дрожать, погружаясь в опасное, ватное оцепенение.

— Мать его, — вдруг выплюнул напарник справа, резко дернувшись и стряхивая снежную корку. — Клянусь, сейчас о приклад башкой биться буду, если не зайду в тепло.

— Так точно.

— Поддерживаю... — выдохнул он. Пар изо рта мгновенно осел инеем на воротнике. — Пусть сменщики наверх валят. Мы тоже люди, пальцы уже даже затвор не осилят…

Он попытался согнуть указательный палец в рукавице. Тот отозвался тупой, далекой ломотой, словно принадлежал чужому человеку. Если сейчас из леса выйдет тот самый «бегунок», они не то что прицелиться — на спусковой крючок нажать не смогут.

С тихим стоном, больше похожим на хруст старого дерева, он оторвал примерзшую щеку от приклада. Кожу обожгло болью. Маленькое фото Лоррейн на корпусе оптики качнулось, когда он с трудом начал подтягивать винтовку к себе, готовясь сползти со склона.

— Анхель! — этот звонкий, требовательный окрик расколол ледяную тишину воспоминания, как камень — тонкий лед.

Снежная пелена моргнула и исчезла. Вместо промерзшего окопа и мертвого леса перед глазами возникла теплая, освещенная комнатушка. Холод, только что сжимавший кости, отступил, оставив лишь фантомное покалывание на коже.

Перед ним стояла Эдит. Ее темные волосы были слегка растрепаны, а в больших глазах читалась детская серьезность, смешанная с нетерпением. Она сжимала в руках плотную ткань, которая казалась слишком громоздкой для ее хрупкой фигурки.

— Ну сколько можно? Смотри! — она снова встряхнула ношей. — Папа хочет шкуру яка на это полотно примерить. Что думаешь? Плащ получится невероятно теплый и крепкий!

Анхель медленно выдохнул, изгоняя из легких призрачный морозный воздух. Реальность возвращалась запахами дерева и ужина.

— Не тяжело будет? — его собственный голос прозвучал хрипло.

— Ты же сильный. Конечно нет! — с абсолютной уверенностью заявила Эдит, словно это был закон физики.

— Тогда я буду рад носить подобное, — улыбнулся он. Улыбка вышла мягкой, настоящей. Он накрыл ладонью ее макушку, чувствуя живое тепло сквозь спутанные волосы. Это прикосновение было лучшим якорем в реальности, чем любая боль.

— Там скоро будет готово. Тебе насыпать?

— Да, пожалуйста.

Эдит довольно хмыкнула и развернулась, унося с собой будущий плащ. Топот её маленьких ног по деревянным доскам заставил стены вибрировать — звук, полный жизни, бесконечно далекий от мертвой тишины того леса. Анхель остался стоять, глядя ей вслед, пока запах горячей еды медленно вытеснял из памяти запах грязных бинтов и старого снега.

Это уже давно стало его проклятием. Наваждение приходило, забирая здоровый сон, унося покой и подменяя его воспоминаниями человека, который был ему незнаком — по крайней мере, он отчаянно хотел в это верить.

«Что это?» — вопрос бился в голове.

Детали были пугающе четкими. Он чувствовал жесткий удар приклада в плечо, вдыхал едкий, сернистый запах сгоревшего пороха. Он видел, как береговая линия превращалась в ад: батареи артиллерии изрыгали огонь, а пехота вжималась в грязь бесконечных, запутанных траншей, ожидая свистка к атаке.

Но самый липкий, животный ужас накатывал тогда, когда земля начинала ходить ходуном.

Стоя в окопе, он чувствовал эту дрожь подошвами сапог раньше, чем слышал звук. А потом они появлялись. Громоздкие, неуклюжие железные звери, выползающие из-за горизонта. «Бронированные трактора с пушкой» переваливающиеся через брустверы, давящие колючую проволоку и людей; увязающие в грязи, но продолжающие изрыгать смерть.

В памяти всплывали и другие картины: бесконечные железнодорожные составы на фоне холодного заката, везущие эти машины на убой — стальные гробы для экипажей. Это не было фантазией, подобное нельзя придумать. Только пережить.

Взгляд Анхеля застыл на одной точке — глубокой трещине в старой половой доске. Он сидел на краю чужой кровати, ссутулившись и уронив руки между колен. Тяжесть собственного тела казалась сейчас неподъемной, но еще тяжелее был груз в голове. Двигаться не хотелось. Хотелось понять, где заканчивается он сам и начинается тот, другой.

В этой звенящей тишине вспыхнули два образа — яркие, болезненно четкие, вытесняющие реальность теплой комнаты.

Первое лицо — девушка. Та самая, с черно-белого снимка на прицеле. Он не произнес её имя вслух, но оно эхом отдалось внутри черепной коробки. Он словно знал его всегда, задолго до того, как взял в руки меч наемника. Это знание было древним, въевшимся в саму его суть, как имя, данное при рождении.

А следом проступило второе лицо. Пожилая женщина с мягкими чертами, изборожденными морщинами, в которых пряталась доброта.

Сердце отозвалось глубоким и горячим толчком, от которого перехватило дыхание. Тепло, исходившее от этого образа, было почти осязаемым. Кровь этой женщины казалась роднее, чем та, что сейчас текла в его собственных жилах. Это было чувство абсолютной, безусловной принадлежности, которое он, Анхель-наемник, никогда не испытывал.

Мама.

Он крепче сцепил пальцы в замок, до побелевших костяшек, глядя в пол и пытаясь удержать эти образы, не дать им раствориться в запахе жареного мяса и звонком голосе Эдит за стеной.

Анхель замер, глядя в пустоту расширенными зрачками. Сердце колотилось так, словно он только что пробежал марш-бросок по заснеженным холмам, а не сидел в теплой комнате.

«Должно быть, я сошел с ума?»

Эта мысль принесла странное, холодное облегчение. Безумие можно объяснить. Безумие — это болезнь, сломанный механизм. Но то, что происходило в его голове, было слишком… структурированным для хаоса больного рассудка.

Двадцать семь лет.

Это не было похоже на случайный сон или обрывок бреда. Это была библиотека, внезапно открывшаяся в запертой комнате его разума. Он чувствовал: если захочет, то сможет вспомнить не только войну. Он сможет «достать» с полки памяти вкус молока в детстве, скрип калитки в доме той старушки, первую драку во дворе, запах дешевого табака, который курил солдат. Это — было.

Эти воспоминания лежали тяжелым, монолитным пластом, словно второй фундамент под его собственной личностью. И этот фундамент казался пугающе прочным.

«С кем делится эта голова?» — вопрос повис в тишине. — «И делится ли вообще?»

Он медленно поднял руки, рассматривая свои ладони. Грубые, в шрамах, привыкшие к тяжести меча. Но память настойчиво, фантомным наложением подсовывала ощущение вороненой стали винтовки, шершавого приклада и ледяного корпуса оптического прицела, примерзшего к скуле.

«Что если…» — мысль, всплывшая из глубины, была тихой, но оглушительной. — «Прошлая жизнь?»

«Не может быть», — Анхель яростно, почти физически отбросил эту мысль, сжал кулаки так, что хрустнули костяшки. Он наемник. Плоть и кровь этого мира. Мертвые остаются мертвыми, а сказки о перерождении — для жрецов и дураков.

Но отброшенная мысль не исчезла. Она зацепилась крючком где-то на краю сознания, удерживаемая во внимании против его воли. Потому что это «не может быть» пугающе логично объясняло всё: и ту щемящую, родную тоску при виде образа старушки, и странную связь с именем Лоррейн, и то, почему война была для него не просто ремеслом, а проклятой, въевшейся в нутро средой обитания.

— Анхель, сколько можно тебя звать?! Иди кушать! — требовательный голосок Эдит взлетел по лестнице, разрывая наваждение.

Анхель дернулся всем телом, словно от физического удара. Резкий звук выдернул его обратно в теплую комнату, и сердце, только что замиравшее от ужаса перед вопросами, на которые он не мог найти ответа, сбилось с ритма. Он мотнул головой, прогоняя остатки видения.

— Иду, — хрипло отозвался он. Голос все еще звучал чужим, надтреснутым, и ему пришлось откашляться, чтобы вернуть привычный тембр.

Волевым усилием запирая мысли в дальний угол сознания, он встал. Тяжелые шаги гулко отдались в тишине дома, пока он спускался на первый этаж.

Внизу его встретил запах, от которого рот мгновенно наполнился слюной, окончательно вытесняя фантомный вкус гнилой воды и сухарей.

На столе дымилась глубокая глиняная миска. Густая, наваристая похлебка лоснилась жирными пятнами, обещая сытость и тепло. Крупно нарезанный картофель плавал в золотистом бульоне, щедро приправленном перцем, а сверху горкой лежали сочные, розоватые ломтики бекона, а рядом — куски пышной чесночной булочки и стручок острого перца. Это была самая простая, но сейчас казавшаяся самой желанной еда на свете.