«Зима расцвела» — выражение, означающее, что Ауфтгаузен захлебнулся снегом, выпадавшим крупными, сплошными хлопьями. Узкие каменные коридоры улиц, зажатые между отвесными стенами домов, наполнились серой, ледяной взвесью. Сугробы здесь лежали тяжелыми, грязными валами, скрывая саму брусчатку.

В окружении заснеженных фасадов двигалась темная фигура. Женщина пробивала путь сквозь сугробы; подол её шерстяного плаща отяжелел от налипшей ледяной крошки, а на капюшоне выросла белая шапка.

Ветер распахивал полы накидки, открывая плотную, матовую ткань платья. Высокий кружевной воротник-стойка жестко охватывал шею, заставляя держать подбородок неестественно прямо, словно поддерживая голову над уровнем холода. Она не оглядывалась, оставляя за собой в глубоком снегу тяжелую борозду.

В её кулаке смялась бумага. Лист, сорванный со стены в гильдии, превратился в сырой, бесформенный ком. Текст больше не был нужен — цифра «двести» и слова «живой или мертвой» въелись в память.

Адьюэнтора остановилась, задрав голову. Перед ней, протыкая низкое снежное небо, высился узкий остов жилого дома. Темные окна смотрели на улицу пустыми глазницами, и лишь кое-где за мутным стеклом дрожал слабый свет свечи.

Ветер рванул край плаща, бросив горсть ледяной крупы в лицо, но она даже не моргнула. Взгляд впился в каменную кладку, выискивая нужный этаж. Там, наверху, была Эрика — единственная нить, связывающая её с прошлой жизнью, и единственный человек, знающий правду.

«Знает ли она?» — вопрос пульсировал в висках в ритме замерзшего сердца. Двести золотых — сумма, способная превратить преданность в цену.

— Доброго дня, уважаемый, — бросила она на ходу, входя в холл. Старик, чей нос почти касался страниц потрепанной книги, едва успел дернуться на звук голоса.

— И вам доброго дня! Зима расцвела! — донесся в спину его дребезжащий, совершенно неуместно радостный возглас.

Лестница встретила её тяжелым, протяжным стоном. Ступени прогибались под сапогами. Адьюэнтора преодолевала пролеты рывками, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие, пока наконец не вылетела на нужный этаж.

Она замерла.

Перед ней была знакомая облупленная дверь. Темная краска местами вздулась пузырями, номер был выведен небрежным белым мазком. За этой преградой стояла тишина — ни звука шагов, ни звона посуды. Адьюэнтора подняла руку, чтобы постучать, но кулак застыл в дюйме от древесины. В другой ладони, спрятанной в складках мокрого плаща, сырой ком контракта жег кожу холодом.

«Сейчас? Так рано?» — вопрос повис в холодном воздухе прихожей.

Она вытянула перед собой руки ладонями вверх. Секундная концентрация, почти физическое усилие воли — и воздух над кожей дрогнул. Из бледных пальцев потянулись тонкие, извивающиеся ленты серого дыма, сплетаясь в призрачный, невесомый клубок. Взгляд темных глаз внимательно, почти холодно следил за этим вялым танцем эфира, проверяя контроль над силой.

«Работает».

Этот вывод принес лишь сухое удовлетворение. Она разжала пальцы, и дым беззвучно растворился, не оставив и следа.

Она прошла вглубь квартиры, стараясь ступать бесшумно, но старые половицы предательски скрипнули под мокрыми сапогами. Из комнаты Эрики доносился еле слышный шорох.

— Госпожа? — голос прозвучал тихо, но в вязкой тишине квартиры он показался громким.

Через секунду Эрика появилась в дверном проеме. Сейчас она выглядела совсем иначе, чем та собранная служанка в былые времена: на голове простой белый чепец, скрывающий рыже-бурые волосы, плечи опущены, а большие карие глаза смотрели с глубокой, затаенной печалью и усталостью. Казалось, она только что плакала или не спала несколько суток.

— Крадетесь? — в её тоне не было подозрения, только слабое удивление.

Адьюэнтора рефлекторно прижала локоть к боку, чувствуя сквозь слои ткани плотный комок бумаги с контрактом на собственную поимку.

— Я думала, ты спишь.

— Э-эм, нет. — Эрика зябко повела плечами, плотнее запахивая на груди домашнее платье. — Книжку читала.

Она отвела взгляд в сторону, и в этом жесте сквозила какая-то детская, беззащитная виноватость.

Тяжелая, пропитанная ледяной водой шерсть с глухим шорохом скользнула с плеч, повиснув на ржавом гвозде темной бесформенной тушей. С подола тут же начала натекать лужица, но Адьюэнтора уже не смотрела назад.

Она прошла по узкому коридору, вглядываясь в силуэт девушки. Эрика была пугающе... прежней. Ни тени страха, ни заискивания, ни того липкого напряжения, что висело между ними. Казалось, время здесь застыло, законсервировав служанку в пузыре спокойствия, недоступном для внешнего хаоса.

— Вы не устали? Я оставила вам говяжий рулетик на столе, если голодны.

Слова прозвучали так буднично, так по-домашнему, что ледяной комок подозрения, сжавшийся в груди Адьюэнторы, начал таять. Она медленно выдохнула, чувствуя, как опускаются плечи. Магия, готовая сорваться с пальцев секунду назад, улеглась, уступая место простой человеческой усталости.

Губы, привыкшие к жесткой линии, дрогнули в мягкой, почти забытой улыбке.

— Спасибо тебе, Эрика.

— Угу, зима расцвела, — промычала девушка уже на ходу.

Дверь за ней не закрылась, а лишь притворилась. Через секунду из комнаты донесся глухой, уютный звук падения тела на деревянную кровать и тут же — сухой шелест переворачиваемой страницы.

На столе, на деревянной плоской тарелке, действительно лежал рулет. Запах холодного мяса и специй ударил в нос, мгновенно напоминая желудку о голоде.

В отличие от чердака, превращенного ею в бумажный склеп, квартира Эрики дышала тихим, ухоженным уютом. Только сейчас, когда разум очистился от лихорадки, Адьюэнтора смогла по-настоящему увидеть место, где пряталась.

Она жевала мясо механически, а взгляд скользил по обстановке. Чердак, где она провела эти дни, оказался лишь верхним ярусом этого жилища. То, что раньше казалось ей нагромождением препятствий, теперь обретало форму.

Свет из окна падал на натертые до блеска половицы. Под скошенным потолком, в углу, который она раньше игнорировала в своем фанатичном поиске знаний, стояло старое кресло-качалка с наброшенным пледом. Рядом громоздились корзины с материалами для шитья и аккуратно сложенная одежда — тот самый «хлам», который Эрика бережливо собирала за долгие годы службы.

Хаос, оставленный ею в приступе лихорадочного поиска, отступил, побежденный тихой, незаметной заботой. Те самые шаткие башни из макулатуры, которые она громоздила, теперь превратились в аккуратные, ровные стопки, выстроившиеся вдоль стен. Пыль, еще недавно висевшая в луче света густой завесой, исчезла, и теперь солнечный свет падал на чистый, старый ковер.

Адьюэнтора подошла к столу.

Драгоценности, которые она в раздражении смахнула на самый край, почти на пол, теперь лежали в центре столешницы, аккуратно сложенные пара к паре. Рядом, словно по линейке, выстроились отобранные ею книги.

Но больше всего взгляд зацепился за бумаги. Её безумные схемы, исчерканные вопросы — Эрика не посмела их выбросить или смешать. Они лежали ровной стопкой, а сверху, прижимая уголок, чтобы сквозняк не растащил мысли хозяйки, лежал маленький, случайный томик в темном переплете.

Воздух был свеж и прозрачен. Окно, очевидно, открывали, впуская мороз, чтобы выгнать затхлый запах старой бумаги и болезни. Это место больше не напоминало логово сумасшедшего; теперь это была тихая гавань под самой крышей, согретая чьим-то немым участием.